Для того чтобы она сумела осознать это чувство и дать ему название, ей понадобилось несколько дней. До встречи с риксом радость приходила к ней краткими, почти неуловимыми вспышками: на те несколько секунд, когда закат купал небеса в запахе ромашек, когда мужчина дотрагивался до нее, но его прикосновения еще не становились грубыми; в те считанные мгновения, когда она слышала пение победных труб и ощущала во рту привкус меди – символы того, что «компьютер» в мозгу у Раны заработал. Только в эти моменты мир представал перед ней четко и ясно. Но то счастье, которое она ощущала теперь, почему-то не проходило, оно просыпалось вместе с Раной каждое утро и не покидало ее на протяжении бесконечно долгих ночей, проведенных рядом с Херд. Это постоянство не переставало изумлять Рану.
Радость казалась ей совершенно незнакомой – теперь, когда она смотрела на нее по-новому. Так выглядят для тебя кончики собственных пальцев, когда их разглядываешь под микроскопом. Теперь Рана понимала, что счастливые мгновения ее прошлой жизни были пустыми, надуманными. Подобно диким просторам тундры, простиравшимся во все стороны до самого горизонта, радость прежде всегда ускользала от нее, не давалась в руки, не позволяла себя удержать, проносилась стремительным проблеском по тусклому фону ее жизни. Лишь краем глаза успевала Рана заметить ее. Она стыдилась своих способностей, ее пугал мир прекрасной, но жестокой природы холодной родной провинции, ее смущали наслаждения, которые приносила близость с мужчинами. Но теперь Рана стала непосредственной свидетельницей собственного счастья, смотрела на него через увеличительное стекло одиннадцатичасовых легисских ночей, когда Херд была свободна от дежурств.
Рана Хартер обнаружила у радости новые грани. Она могла высыпать на стол чайную ложку сахарного песка и считать песчинки. Она могла часами слушать стонущую песню беспрерывного полярного ветра, пробующего на прочность стены дешевого сборного домика, который они с Херд взяли внаем. Даже процедуры, которые Херд упорно проводила с ней каждый день, – бритье, стрижку волос и обрезание ногтей, взятие слюны и обдирание кожи – все это приносило Ране острое удовольствие. Ловкие руки рикса, ее щебечущий выговор, ее странные птичьи движения бесконечно зачаровывали Рану.
Рана знала, что Херд пичкает ее наркотиками и что ощущаемая ею радость навязана, вызвана лекарством, а не течением жизни. Она понимала, что, по идее, ей следовало бы пугаться того, что она живет взаперти, а рядом находится жуткая инопланетянка. Как-то раз Рана даже попробовала убежать – просто из абстрактного чувства долга перед милицией и родной планетой, из-за страха перед тем, что в один прекрасный день рикс может пожелать от нее избавиться. Ране удалось одеться. Ткань ее прежней одежды больно царапала раздраженную кожу. Чтобы не замерзнуть, пришлось напялить на себя все, что было в доме. Единственное теплое пальто Херд надевала, уходя на работу в центр связи. Когда Рана распахнула дверь домика, внутрь хлынул страшный холод изголодавшейся тундры. Вид полярных пустошей отбил у Раны всякую охоту к свободе. Он только напомнил о том, какой бесцветной была ее жизнь раньше. Она закрыла дверь и прибавила мощность обогрева, чтобы в доме стало теплее после притока морозного воздуха. Только потом она сняла с себя всю одежду. Она не могла уйти.
Но здесь, в домике, Рана никогда не чувствовала себя побежденной, проигравшей. Почему-то в плену ее разум как бы освободился. Казалось, те участки мозга, где обитал ее талант, избавились от постоянного угнетения и наконец обрели возможность развиться в полном масштабе.
Ране нравилось обучать Херд северному легисскому диалекту. В то время когда рикс, захватившая ее в плен, уходила, чтобы играть ее роль, Рана часами строила схемы основных грамматических структур, заполняла воздушный экран столбцами склонений, окружала их архипелагами сленга, говоров и исключений. Ее ученица схватывала все на лету, продвигаясь с каждым днем. Плоский, нейтральный акцент Херд постепенно наполнялся округлыми гласными северных провинций.
Рана требовала, чтобы Херд тоже делилась с ней знаниями, уверяла в том, что знание риксского языка поможет ей как учителю. Рана тоже все быстро усваивала, а когда поздно вечером они заводили разговор, Рана засыпала Херд вопросами о ее воспитании, верованиях и жизни в рамках культа риксов. Поначалу Херд противилась этим попыткам Раны наладить дружественные отношения, но потом, похоже, длинные холодные легисские ночи сломили ее. Очень скоро беседы пленницы и захватчицы стали постоянными и двуязычными, причем одна говорила на языке другой.
