Как только Лаурент произнес эти слова, наступил неизбежный момент. Эмпатия Нары сменилась подлинной телепатией. Ее сознание озарилось ярчайшими вспышками – так искры кремневого огнива осветили бы мрачную черную пещеру. Эти вспышки выхватили из мрака картинки воспоминаний Лаурента. Стоявшие по кругу высокие стулья, наклоненные, как противоперегрузочные кресла, предназначенные для странного подвида людей. Повсюду блестели трубки, соединения – одни тонюсенькие, как нервные волоконца, другие потолще – по ним текла кровь. А на стульях – тела…
Разум Нары отторг это зрелище. Тела выглядели ужасающе реальными и невероятными одновременно. Живыми, но не целостными. Бестелесными, но дышащими. Нара видела, как шевелятся лицевые мышцы, и ей стало дурно – такое ощущение можно было испытать, если бы ты увидел, как вдруг зашевелилось лицо у манекена в музее восковых фигур. Оборудование сверкало деталями, трубки светились стерильностью, но в сочетании с изуродованными, расчлененными телами все это производило впечатление неведомых тварей, созданных каким-то не то пьяным, не то помешанным богом.
Нара была вынуждена напомнить себе о том, что это не твари, а люди. И сотворили с ними такое не безумные божества, а такие же люди. Звери от политики. Разумные существа.
Что бы Лаурент ни думал о смерти, ничто не выходило за рамки политики. У этой жуткой жестокости была причина, Нара потянулась к Лауренту, прикоснулась к его правой руке – той, что была из плоти и крови. Прикоснулась – и ощутила его сильнейшее отвращение к самому себе, к собственному телу, которое представлялось ему машиной – машиной, которую можно разобрать на части, разорвать, как жестокие дети разрывают насекомых.
Оставалось одно: держать его за руку – человека перед лицом нечеловеческих воспоминаний. И все же она должна была спросить.
– Аппаратчики ничего не объяснили нам, Лаурент, – сказала Нара.
Так и было: о причинах столь жестокого обращения повстанцев с пленными на Дханту никто не сказал ни слова.
Лаурент пожал плечами.
– Нам говорили, что есть какая-то тайна. Что-то такое, завладев чем, можно свергнуть Императора. Они утверждали, что слышали о чем-то подобном от живого посвященного, которого когда-то захватили в плен. Они пытались выведать у этого человека подробности, но он не выдержал пыток и умер. Они и у меня пытались узнать эту тайну. Совершенно бессмысленно. Они хватались за соломинки. У всех этих пыток не было никакой причины.
Нара сглотнула подступивший к горлу ком. Причина должна существовать! Будучи секуляристкой, она не верила в чистое зло.
– Возможно, они не все выдумали. Наверняка им безумно хотелось обзавестись каким-то мощным оружием против Императора.
– Они просто хотели показать нам…
Зай посмотрел Наре прямо в глаза, и их взгляды встретились. Нара увидела то, что он понял за долгие месяцы мучений. Мог бы и не говорить.
– Они просто хотели показать нам, в кого их превратила оккупация.
Нара закрыла глаза и через прикосновение Лаурента увидела себя его глазами – как в волшебном зеркале, где она казалась себе чужой. Прекрасной и чужой.
– В одном пропаганда Аппарата солгала, – проговорил Лаурент несколько мгновений спустя.
Нара открыла глаза.
– В чем?
– Меня не спасали. Повстанцы покинули свое логово и сообщили координаты моего местонахождения на корабль. Меня оставили, как свидетельство всего, что с нами сделали. Бросили рядом с мертвыми – живого, но без всякой надежды на восстановление.
Он отвел взгляд и стал смотреть на водопад, краснеющий в отсветах заката.
– По крайней мере, они так думали. Империя была готова перевернуть небо и землю только ради того, чтобы доказать, что они ошиблись. И вот он я – такой, как есть.
Она провела кончиками пальцев по его скуле.
– Ты красивый, Лаурент.
Он покачал головой. Улыбка тронула его губы, но он проговорил дрожащим голосом:
– Я весь из кусков, Нара.
– Твое тело, Лаурент. И мой разум.
Зай дотронулся до ее лба кончиками пальцев здоровой руки и начертал какой-то знак. Нара не знала, что он означает – то ли некий символ мрачной ваданской веры, то ли вообще ничего.
– Ты начала жизнь в безумии, Нара. Но каждый день ты просыпаешься и собираешь себя, вытаскиваешь себя к благоразумию. А я, напротив, – он поднял протезированную руку в перчатке, – в детстве был так уверен в себе, был набожным и в духе, и в букве. И с каждым днем я все больше разваливаюсь на части, рассыпаюсь.
Нара сжала обе руки Лаурента. Протезированная рука была жесткая, как металл, в ней не чувствовалось пластичности. И все же пальцы Лаурента нежно переплелись с ее пальцами.
Нара Оксам не думала о его холодной боли. Она с одинаковым чувством сжимала живые и мертвые пальцы. Она прикасалась к странным границам, где плоть соединялась с машиной. Она нащупывала потайные защелки, которыми крепились фальшивые конечности. И отключала их. Она видела его протезы так, словно это были настоящие руки и ноги. Она внесла в него свое сознание.
– Рассыпься, – сказала она.
