— Можешь собираться. Только так: очередная оказия будет дней через пять. Повезут часть снаряжения, кое-кого из наших и московских киношников. Ты не рвись. Поедешь со мной, попозже.
А через день вдруг сообщил:
— Придется еще потерпеть. Улетаю в Москву, оттуда — в Киев.
Со дня разговора с заместителем редактора прошло почти двадцать дней. Мою командировку не отменили только потому, что зам никогда не отказывался от своих решений. «Слабонервные» давно не звонили, а он каждый день приветствовал меня все тем же вопросом: «Ну так что мы скажем народу?..»
— Геннадий Порфирьевич, что я скажу начальству?
— Скажи, Алаид нас дождется. Ты хоть, узнай, зачем еду?.. Научное судно «Вулканолог» наконец-то начинают строить!
— Не Алаид ли помог?
— ДВНЦ[4]. Кажется, новый центр по-хозяйски берется за дело.
Вдруг позвонила жена вулканолога, который был на острове и которому я взялся доставить посылку с фотопленками. Расстроенная, она сказала, что заберет посылку обратно.
— Лагерь эвакуируют. Там нечем дышать — сплошные газы. А у него, — добавила она сверх того, что собиралась сообщить, — хроническая пневмония.
Много лет назад случайно побывав под извержением Безымянного в поселке Ключи, я знал, что значит дышать воздухом вулкана. Ты прячешь лицо в шарф, заслоняешься воротником, а горячий настой сероводорода вливается в тебя, словно под напором ингалятора, остро вонзается в легкие, вызывая предвещающее рвоту головокружение.
Панический звонок заставил меня обратиться к Юрию Дубику, временно заменявшему Геннадия. Высокий, медлительный, он пошевелил, не скрывая усмешки, нижней, чуть выпяченной губой.
— Не снимаем, а сменяем. Все по плану. Одних вывозим, других будем забрасывать.
Геннадий прилетел 24 июля.
— Жив?.. Командировку не отменили? Отход послезавтра.
На сборный пункт к институту я пришел, как мне думалось, экипированным по всем полевым правилам: в джинсах, шерстяном свитере, штормовке и туристских ботинках.
За ботинки я получил от начальника экспедиции первый выговор.
Возле института стоял трехосный грузовик «шестерка». Над бортами кузова, неровно прорисовываясь под брезентом, высился штабель разнокалиберных ящиков. Отдельно от них, у заднего борта, обосновалась железная бочка.
В свободном углу машины сидел белоголовый мальчик, Рядом, свесившись за борт, покачивала тряпичными ушами черная голова собаки. И мальчику и собаке было скучно. Во дворе института не было той возбужденной суеты, которая обычно предшествует большому отъезду. Лишь в стороне от грузовика в оранжевом костюме альпиниста одиноко прохаживался высокий молодой мужчина с длинным лицом и крупными выпуклыми губами. Костюм да еще фотоаппарат с накрученным на руку ремешком указывали на то, что незнакомец имеет отношение к нашим сборам.
В кабине, обходя грузовик, я увидел молодую женщину в зеленой кепочке. Рассмотреть не успел — стоять и приглядываться было неудобно. Кажется, островатый, чуть-чуть вздернутый нос. Кажется, с веснушками.
Появившись в дверях подъезда, Геннадий заговорил о своих заботах так, будто продолжал рассказ, начало которого я уже слышал.
— Представляешь, сколько избегал?.. Дали помощников, а они что: пока пальцем в каждую мелочь тыкал, все было нормально. Потом отвлекся, там ерунда оставалась — купить ящик сгущенки и мешок хлеба. Так этим друзьям вместо молока подсунули свиную тушенку. Хлеба вообще не купили.
Замолчал, резко крутнул головой.
— Николай, а ты чего там бродишь? Еще не знакомились?.. Смотри-ка, и тут без начальника не могут. Это, — кивок в мою сторону, — тот самый журналист, которого «злодей» Авдейко не пускал на прорыв. А это — Николай Якунин, бывший сотрудник института. Беглец-изменник. Теперь, видишь ли, ради Алаида взял отпуск.
Геннадий поднял глаза к кузову, подмигнул мальчику.
— Этих представлять?.. Мой Саша, пришел проводить. А рядом — Питкин. Поплывет с нами.
Пес заскреб лапами по борту, примеряясь, как удобней спрыгнуть на землю. Авдейко его осадил:
— Не смей, Питкин!.. Я занят.
И снова ко мне:
— Кого еще не представил?
— Женщину в кабине.
— Заметил, ишь ты — уже заметил!.. — Геннадий весело погрозил пальцем. — Женщина в кабине — наша лаборантка. Нина Маркова. Специально взял. А то огрубеете, умываться перестанете.
Словно прикидывая, как бы я выглядел в дикости, он осмотрел меня сверху донизу и задержался на ботинках.
— Турист. Нет, Николай, ты посмотри на этого туриста. Никак в Паратунку[5] собрался?.. Вот что, — продолжал он, обращаясь непосредственно ко мне, — беги за сапогами. Ботинки — это для лагеря. А на прорыве без сапог делать нечего.
Вернувшись, я увидел еще одного участника экспедиции. Он был пятым, и, как мне сказали, последним. Среднего роста, голова седая, а усы, круто свисавшие до самого подбородка, черные, без подсветки. Здороваясь со мной, он улыбнулся. Под чернотой усов белые, словно под линейку составленные зубы сверкнули необычно ярко.
— Цюрупа. Алексей Игоревич.
Еще раз улыбнулся.
— В порядке уточнения: Алеша.
