Эту негативную характеристику иудаизма нетрудно объяснить в чисто логических терминах. Любая теория, которая претендует на универсальность, в состоянии объяснить все, кроме того, как возникла она сама, и поэтому должна табуировать свое происхождение. Возникает, однако, вопрос, откуда берется это стремление к ничем не обусловленной универсальности. И здесь в случае европейцев и евреев можно выявить различные психологические предпосылки. В случае европейцев одной из таких предпосылок может быть их постоянное стремление идентифицировать себя со своей культурой и их неспособность этой идентификации достичь.
Та легкость, с какой европейские евреи отказывались от своей культурной традиции в эпоху Просвещения, вызывала тогда общее удивление и отчасти презрение у христианских народов. В этом отказе, в его радикализме и в том чувстве на грани ненависти, которое образованные евреи того времени испытывали к своему прошлому, европейцы видели подтверждение своих глубоких антисемитских предубеждений. Эта реакция Европы на быструю ассимиляцию евреев предполагала, однако, сокрытие ряда истин (отчасти намеренное), которые со временем всплыли на поверхность. Важнейшая из них состоит в том, что евреи не рассматривали, да и не могли рассматривать европейскую культуру как чужую. Священные книги христианства были одновременно историей еврейского народа, его поэзией, его мудростью и его верой. Хотя христианская Европа многое взяла у греков, римлян и других народов, разрыв в ее сознании, вызванный принятием Библии в качестве священного писания, был непреодолим. Иудейская духовная традиция стала фундаментом европейской культуры; другой культуры у Европы просто нет. Поэтому неудивительно, что евреи эпохи Просвещения вошли в европейскую культуру как в свой собственный дом и постарались как можно скорее забыть времена, когда доступ туда был для них закрыт. Иначе и быть не могло. Удивление Европы на этот счет и сама мысль о том, будто все могло быть иначе, представляют собой величайшее недоразумение, какое случалось с Европой.
Конечно, Европа в глубине души всегда понимала, что получила свою культуру из вторых рук, заимствовав ее у другого народа. Отсюда — истерический антисемитизм европейцев, имеющий мало общего со сдержанным раздражением и недоброжелательством, которые обычно испытывает один народ по отношению к другому. Антисемитизм европейцев — это сугубо европейская проблема. Он поднимается из глубин европейской души всякий раз, когда эта душа не находит в себе самой духовного источника той культуры, которую она признает и которую называет своей, потому что другой культуры у нее нет.
Отсюда же — вечные неудовлетворенность и беспокойство, столь характерные для христианской Европы. Европейцы всегда настроены ностальгически и агрессивны в своей ностальгии, поскольку никогда не имели той родины, по которой тоскуют— эта родина принадлежит другому народу, евреям. Когда культурный, просвещенный европеец обращает взор внутрь себя, он находит там другого, еврея. Кроме еврея в душе европейца есть лишь чистое ничто, агрессивная пустота — наследие тех азиатских пустынь, из которых европейцы вышли как из небытия, из исторически бессознательного состояния, чтобы присвоить себе нечто чужое.
Духовная история Европы может быть понята как постоянное и тщетное стремление изгнать еврея из своей души и наконец-то самим встать у начал своей культуры. Символом этого стремления служили еврейские гетто Средневековья: резкое территориальное обособление евреев от прочей массы населения создавало иллюзию внутренней дистанции. Глубоко укорененные в еврейской истории, европейские христиане ощущали свою жизнь как уникальное историческое продолжение этой истории, и изоляция евреев в гетто поддерживала эту успокоительную иллюзию. Однако ее было недостаточно для обретения внутреннего покоя, и поэтому европейское рыцарство предприняло ряд изнурительных крестовых походов, чтобы хотя бы территориально завладеть источником своей религии и культуры — землей евреев, Израилем. Военное поражение европейцев скрывало за собой их духовное поражение, ведь очень скоро выяснилось, что им, в сущности, нечего искать на Святой Земле.
Крах крестовых походов привел к проекту захвата духовного источника во внутреннем мире. Протестантизм провозгласил, что европейцы стоят у истоков веры, вне традиции и преемственности, лицом к лицу с Богом. Мессианство протестантской общины было призвано окончательно вытеснить иудейское мессианство — отсюда воинствующий антисемитизм Лютера. Многие протестантские секты именовали себя «новым Израилем», давали детям библейские имена и в итоге отправлялись в обетованную землю, Америку, чтобы окончательно идентифицировать себя с евреями и с помощью этого жеста — полного разрыва со Старым Светом — заново прожить еврейскую историю. Однако все это предприятие неизбежно вело к стилизации — совсем как безумный проект Кьеркегора внутренне слиться с Авраамом, последовать призыву вечности, источник которого Кьеркегору, в отличие от Авраама, был слишком хорошо известен.
