Понимание этого факта вызвало в Европе настоящий шок: европеец наконец-то обратил непредвзятый взгляд в свою душу и вновь обнаружил там еврея. Этот шок породил новую волну антисемитизма, которая затмила все предыдущие. Своего рода внешним контрапунктом ощущению того, что в сокровенных глубинах европейской души находится еврей, служило отсутствие территориальной локализации евреев, которые, покинув гетто, распространились по всей Европе. После этого европеец потерял всякую веру в себя, в свой разум, равно как и во все, что казалось ему убедительным в чужой аргументации. Теперь его терзала постоянная мысль: не еврей ли это хитро водит его за нос всеми этими внешне убедительными аргументами; не пытается ли он — участник всемирного и неуловимого еврейского заговора — извлечь пользу из своего культурного превосходства? Как известно, контрреакция на еврейско-просвещенческий разум сильнее всего проявилась в немецкой философии.
Немцы традиционно считают себя — и небезосновательно — самым интересным народом Европы. Если представители романских народов забыли свое неевропейское происхождение так давно, что не сохранили никаких воспоминаний о каком-либо культурном наследии помимо римского, и, следовательно, могут противопоставить чужой иудео-христианской культуре лишь не менее чужую античность, немцы еще хранят в душе память о далеком языческом прошлом, память о других образах и мифах. Поэтому немцы чувствуют себя внутренне максимально далекими от своей «официальной» культуры, что выражается во внутренней неуверенности и меланхолии. Немцы все еще знают, что когда-то у них было нечто иное, но что именно — это им уже неизвестно, как бы ни напрягали они свою память. Немцы все еще чувствуют в себе то азиатское ничто, которое другие европейцы забыли раз и навсегда. И немецкая философия возводит это ничто в ранг добродетели: немецкий романтизм страстно устремляется в ускользающие дали; не прислушиваясь к доводам разума, он пытается убежать, скрыться от еврея. Он провозглашает (вплоть до Хайдеггера), что лишь Ничто креативно, лишь оно способно соединить человека и культуру; поскольку вся сфера произносимой речи оккупирована евреем, пространство истинной речи пребывает в молчании. Немец отделяет себя от культуры, погружаясь в «космическое единство» (каким бы оно ни было), куда, полагает он, еврею путь заказан.
