Однако Лессинг в своем эссе стремится опровергнуть этот тезис. Он предлагает ряд психологических портретов, героями которых выступают евреи-интеллектуалы, внутренне отравленные разрывом с собственным народом в результате Просвещения: они ненавидят свою еврейскость и увлечены арийским миром, будучи, однако, неспособными себя с ним идентифицировать. В описании Лессинга эти проарийски настроенные евреи — еще большие романтики и рафинированные декаденты, живущие в небытии, чем самые романтические из арийцев, — и для внимательного читателя уже это является знаком того, что с арийской мечтой не все в порядке. Хотя Лессинг с удовольствием описывает своих героев, он все же, прежде всего, хочет их утешить. Как уже говорилось, возможный выход он видит в том, чтобы, усвоив арийское представление о превосходстве «души» над «духом» (Клагес), а народа и почвы над космополитизмом и абстрактными гуманистическими идеями, не стремиться к тому, чтобы смешаться с арийцами как с высшей расой, а вместо этого воплотить арийскую идею в еврейском мире, тем самым превратив еврейский народ в некий вариант арийского. Судьба еврейства снова оказывается универсальной судьбой человечества, ведь евреи отошли от своих корней гораздо дальше, чем все остальные, и тоскуют по ним гораздо сильнее. Следовательно, не успел ариец раствориться в небытии и слиться с природой, как еврей снова его опередил. Возможно, книга Лессинга служит более ярким примером еврейской самоненависти, чем все, что в ней описывается: в своем отказе от еврейского культурного наследия Лессинг совершает не только разрыв с еврейством, как герои его книги, — он намерен полностью разрушить это наследие и заново выстроить жизнь евреев на совершенно ином фундаменте; причем он вновь приписывает им ведущую позицию в мире. Вполне понятно, почему европейская философия всегда была одержима идеей поиска новых оснований; этот поиск, можно сказать, составлял суть европейской философии, ее телос, ее raison d’être[40]. Европейская философия выражает потребность европейской души освободиться от еврея, от иудео-христианской традиции, воспринимаемой как чуждая. Столь же естественно, что европейская философия была готова объяснить и оправдать буквально все — кроме еврея: оправдать его значило бы признать, что объяснить себя, исходя из собственных оснований, столь же невозможно, как вытянуть себя из болота за собственные волосы, — а значит, признать также, что европейская философия есть не что иное, как продолжение той самой традиции, ради отрицания которой она существует. Вопрос, однако, в том, почему сами евреи с такой охотой включились в эту европейскую философскую традицию, почему именно они создали самые радикальные учения в рамках этой традиции (вспомним Маркса, Фрейда, Гуссерля и Витгенштейна).
На то есть причины — и выглядят они несколько иначе, чем в случае европейцев.
Евреи страдают от того, что можно назвать «комплексом избранного народа». Впрочем, носителями этого комплекса являются и те европейские интеллектуалы, которые в полной мере усвоили иудео-христианскую традицию. Евреи были избраны Богом без каких бы то ни было заслуг с их стороны — Авраам был обычным человеком, рядовым жителем своего города. «Повторное» избрание евреев во времена Моисея еще более характерно: на тот момент евреи являлись рабами, презренной человеческой породой в Египте. Именно их, отверженных, избрал Господь — и именно потому, что они были отверженными и на что не годными. В Ветхом Завете постоянно подчеркивается, что евреи ни на что не годятся в силу не только своих практических, но и моральных качеств и что Бог выбрал их не на основании того, что они собой представляют, а вопреки этому. Следовательно, хотя евреи, в отличие от европейцев, получили свой статус избранного народа, свою религию и культуру не из вторых, а из первых рук, они не могут гордиться собой и испытывать уверенность в себе, в отличие, например, от эллинов. Евреи чувствуют себя уверенными лишь до тех пор, пока Бог их не оставляет — либо они не оставляют Бога. Как только евреи теряют ощущение, что на их стороне право, которое «не от мира сего», их тут же настигает сознание их неутешительного положения в этом мире и собственного несовершенства. Можно легко упрекнуть фарисея за гордыню, которая побуждает его считать себя праведником по сравнению со сборщиком податей, но эта гордыня — его единственное убежище. По той же причине «самоненависть» поражала, прежде всего, европейских евреев Нового времени, которые утратили свою веру; после того как Бог был устранен, они не находили в своей истории ничего, кроме несчастий и самообвинений. Им пришлось обратиться к европейской культуре, где они заново обрели свои духовные ценности, но обновленные и преисполненные гордости.
