Но если язык становится частью картины, не означает ли это, что современные картины наконец заговорили, а граница между словом и изображением, о которой в свое время писал Лессинг, наконец ликвидирована? На мой взгляд, такой вывод был бы ошибочным. Обычно язык появляется на поверхности произведения искусства в виде текста, а мы знаем, что аналогия между текстом и изображением очень стара. Как известно, по крайней мере, со времен Платона, текст заставляет умолкнуть живую речь — так же как это делает изображение. Но даже если эта живая речь записана и интегрирована в состав художественной инсталляции, она тем самым оказывается изъятой из своего естественного окружения и поэтому должна рассматриваться уже не как речь в собственном значении слова, а как изображение этой речи. Только на первый взгляд может показаться, будто появление языка в картине означает обнажение внутреннего, субмедиального измерения этой картины. На самом деле подобные опыты приучают нас к присутствию в картине текста, воспринимаемого нами как неотъемлемая часть изображения, как элемент декора или арабеска. Этот эффект подкреплен еще и тем, что тексты, используемые в произведениях искусства, при экспонировании этих произведений не переводятся (в смысле не заменяются переводами на видимой поверхности произведений), дабы не нарушить их аутентичность. Перевод помещается в каталоге или на стене рядом с картиной, так что его текст воспринимается как нечто внешнее по отношению к самому произведению. Как же быть с концептуальным и вообще современным искусством, в котором использован русский, арабский или китайский языки? Когда мы впервые видим такое искусство, оно совсем не кажется нам говорящим. Поэтому в искусстве наших дней используется почти исключительно английский язык: предполагается, что английский понятен всем и всюду. Однако такое предположение ошибочно, поскольку и в наши дни хорошее владение английским встречается реже, чем многие полагают. Но даже если это не так, как быть с будущими историческими эпохами, когда английский, возможно, превратится в мертвый язык наподобие латыни? В этом случае тексты в произведениях современного концептуального и постконцептуального искусства станут восприниматься и интерпретироваться как декоративные арабески (по моему впечатлению, уже сегодня многие дизайнеры именно так обращаются с текстами в каталогах). Нельзя утверждать, что граница между изображением и языком может быть установлена раз и навсегда, потому что она то и дело пересекается в обоих направлениях, — но точно так же нельзя утверждать, что эта граница может быть устранена или деконструирована. Правильнее будет сказать, что через эту границу осуществляется экспорт и импорт слов и изображений. И в последние десятилетия экономика этого непрерывного торгового обмена стала основным двигателем развития искусства. Эта экономика куда важнее для искусства наших дней, чем экономика арт-рынка, вызывавшая в последнее время столько восторгов и столько негодования. Ведь произведение искусства — это в первую очередь не товар, а гримаса речевой потуги, которая кажется непристойной, пока мы не приписали этому произведению язык.
Первая публикация:
Первая публикация по-русски:
Первая публикация:
Первая публикация:
Schriften / Hrsg. В. Groys. München: Diederichs Verl., 1996.
Первая публикация:
Первая публикация:
Первая публикация:
Первая публикация:
Первая публикация:
Первая публикация:
