Остается лишь, исходя из сказанного ранее, уточнить границу между языком и изображением. Уже анализ текста Лессинга показывает, что граница эта вовсе не определяется природой живописи как пространственного искусства и природой поэзии как временного искусства. Скорее это граница между медиумом картины и его субмедиальным пространством. Язык представляет собой вытесненное бессознательное картины — желание говорить, видимой гримасой которого является эта картина. Это позволяет объяснить опыты по интеграции языка в картину, практикуемые искусством с 1960-х годов и по сей день. Они отнюдь не означают отказ от стратегии модернистского искусства, направленной на тематизацию скрытого медиального измерения картины. Напротив, это попытка еще глубже проникнуть в это субмедиальное пространство, чтобы обнаружить там вытесненный язык со всеми присущими ему политическими и поэтическими измерениями. В концептуализме английской группы «Art & Language» произведение искусства включает в себя язык теории того искусства, благодаря которому это произведение и было создано. Марсель Бротарс использует в своих работах язык, регулирующий музеефикацию и сохранение искусства. Ансельм Кифер использует поэтические цитаты, указывая тем самым на источники, вдохновившие его на создание картин. Примеры прямого использования языка в картинах и инсталляциях последних десятилетий слишком многочисленны даже для того, чтобы их просто перечислить, не говоря уже о подробном анализе. Достаточно сказать, что в первых опытах такого использования предпочтение отдавалось языку теории искусства и философии, предметом которого является статус произведения искусства, тогда как в наши дни этот язык становится все более аффективным, психологизированным и политизированным, или же — более загадочным, поэтичным и герметичным. Каждый из этих вариантов использования языка заслуживает отдельного рассмотрения. Мне в данном случае важно лишь показать, что широкое использование языка в искусстве наших дней вовсе не является результатом цитирования, то есть обращения
