Я однажды спросил начальника, почему нельзя организовать отдельные комнаты и прочее, но он сказал, что с этим слишком много заморочек.
– Но мы над этим работаем, – сказал он, – и ты не первый, кто это предлагает. Идея хорошая.
Идея хорошая. Может, вы потом напишете об этом своим депутатам или еще кому.
Короче. Следующая часть – это, можно сказать, важный кусочек пазла, как любит говорить обвинение. Типа это все пазл, и, пока не поставишь последнюю деталь, не поймешь, что там за картинка. Отстойное сравнение, как по мне. Как будто без последнего кусочка непонятно. Да любой и так увидит. Немного бесит. Так что следующая часть никакой не кусочек пазла. Это скорее двигатель. Или свеча зажигания. Без нее двигатель не работает. И даже не запустится.
Так что придется вернуться к началу и тому разговору с адвокатом. Вы, наверное, до сих пор думаете, что глупо было отказываться от него перед заключительной речью. Он же так хорошо выступал в суде, да? С чего бы мне от него отказываться? Я говорил, что отчасти сделал это потому, что хочу рассказать всю правду, а он не хотел. Ну, он просто не знает того, что я вам сейчас расскажу.
Прямо перед встречей с адвокатом – накануне вечером, если быть точным, – мне сказали, что ко мне посетитель. И меня повели не в комнату для свиданий, а в какую-то комнатушку в другой части тюрьмы. Я в той части никогда раньше не был, думал, там помещения для персонала.
Я вошел и сразу подумал: ни фига, они сделали, как я предлагал. Отдельную комнату. Так что сел и стал ждать маму или Блесс. Охранник запер дверь и сказал, что сейчас приведет посетителя. Больше там заняться все равно нечем. Даже стены скучные. Просто выкрашенные белым кирпичи. Просто окно, которое выходит в коридор, а не на улицу. Просто стол. Просто два стула. Просто бетонный пол. «Но блин, это все равно отдельная комната, – подумал я, – а потом подумал: – Бля, вот сейчас будут слезы».
Проходит несколько минут, и я начинаю немного психовать, потому что все эти минуты засчитываются за время посещения. Вертухаи любят кота за хвост тянуть, так что, пока все соберутся, часовой визит превращается в двадцатиминутный. Некоторым даже не говорят, когда к ним придут. Вертухаи иногда такую херню вытворяют. Меня, по крайней мере, предупредили. Так вот я разговариваю сам с собой, когда охранник возвращается. Вставляет ключ, дверь открывается. И я вижу ее.
Киру.
Блин, ну у вас и лица! Правда, у меня тогда лицо было, наверное, совсем другое. Я не просто столько времени ждал, чтобы увидеть девушку, которую люблю. Или девушку, ради которой я рискнул жизнью, а она сбежала от меня. Или девушку, о которой я не знал даже, жива она или нет. Она же вся моя жизнь, понимаете. А потом, когда она исчезла и я не знал, увижу ли ее снова когда-нибудь, я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя наркоман, если ему сказать, что наркоты он больше не получит. И когда я увидел ее перед собой спустя целый год, моя жизнь снова изменилась.
«Ки», – чуть не крикнул я. Глазам своим не верю. Это реально она. О красивых людях говорят, что они как с картины. Кира тогда была как с картины, но не в том смысле. Да, такая же красивая. Глаза сияли, как и раньше. Даже в обычных джинсах и белой рубашке она выглядела потрясно. Но как с картины, как ненастоящая. Бывает, смотришь на картину и понимаешь, что на ней человек, но ненастоящий: невозможно ни прикоснуться к его лицу, ни почувствовать дыхание. Это как просто представлять его себе. Вот такой я ее и увидел.
– У вас ровно двадцать минут, – говорит вертухай и уходит. Дверь снова запирается, но он видит нас через окно.
– Привет, – говорит она. И все. Взгляд для надежности опущен.
– И ты пришла только сейчас? – спрашиваю я.
Я готов расплакаться или разораться. Я в такой ярости, и в таком замешательстве, и в таком возмущении, что не могу даже собраться с мыслями.
– Извини. – Она садится напротив меня и расцепляет руки.
Я не видел ее год, и то, что она сидит напротив и смотрит на меня этими своими глазами, кажется нереальным.
– Надеюсь, у тебя есть что-то получше извинений, Ки. Где ты, блин, была?
– Не здесь.
– Не здесь? Я и так знаю, что не здесь! Но не здесь – это где? И как ты вообще сюда попала? Что, блядь, происходит?
У меня мелькает мысль: вдруг она встанет и уйдет, и меня охватывает паника. Она берет сумочку и снова ставит на место. Удивительно, что ей вообще позволили ее пронести.
– Это они все устроили. – Она смотрит на свои руки.
– Они? – переспрашиваю я. Кровь стучит в висках, и я чувствую, как пульсируют мышцы лица. Не уверен, что смогу держать себя в руках.
– Ну то есть Джеймс. – Она переводит взгляд на потолок. – Джеймс все организовал.
– Что еще за Джеймс?
– Тот парень. Помнишь, в доме с черной дверью, – говорит она, опустив глаза.
– Джеймс? Ки, ты, блядь, издеваешься? Джеймс? – Я начинаю смеяться, но это истерический смех.
– Так его зовут, – говорит она и крепко сцепляет руки на груди.
– Да мне срать, как его зовут. Кто он такой?
