Когда Степашка окончательно зарывается и перестает видеть берега, мы с Хрюшей изображаем в лицах живую картину «Охотники на привале». Ушастый бесится. Он утверждает, что Перов – графоман от живописи, а дохлый заяц на переднем плане написан с тем же уровнем правдоподобия, что и младенец Иисус на картинах Дюрера Альбрехта. Откровенно говоря, за все эти годы я ни разу не удосужился нагуглить этого самого Альбрехта, так что не знаю, как там обстоят дела с Иисусом. У нас заведено верить ушастому на слово.
– Филь, оставь его, – лениво тянет Хрюша. – Не сейчас.
Усмирение распоясавшегося зайца отменяется. Во всем, что касается оценки эмоционального состояния Степашки, я полагаюсь на Хрюшу. Он у нас эмпат. Балбесы всегда эмпаты.
Розовый валяется на незаправленной кровати, его жирная щетинистая задница продавливает сетку почти до пола. Он с наслаждением почесывает брюхо, стараясь не задеть шов, жадно затягивается и выпускает из дырочек пятачка едкий дым.
– Выселят, – укоризненно говорю я.
Хрюша скалит зубы точно цыганский конь:
– Куда? За сто первый километр? Так мы уже там!
Степашка ухмыляется и одобрительно щиплет отросший жидкий ус.
Мы в этом проклятом турне почти три месяца. Проехали Бежецк и Вязники, Шадринск и Узловую, Сергач, Ржев и Пыталово, выступали в Оренбурге и Медногорске. В Удмуртию нас забросили на целых две недели – кажется, там не осталось ни одного неокученного дома культуры. В Ломове на Степашку обрушилась декорация, в Куйбышеве я вывихнул лапу, когда подо мной провалилась ступенька на сцену. Там же Хрюша перед выступлением так набрался, что полтора часа втирал доверчивому залу о групповом сексе как проверенном методе борьбы с деменцией. Его заключительное «спокойной ночи, девочки и мальчики» никогда еще не звучало так многообещающе.
И каждый раз администратор божился, что следующий город станет последним. «Еще одно выступление, одно-единственное! Вы нужны людям! Зрители вас обожают!»
Хрюша просек фишку довольно быстро, Степашка, кажется, сразу все понимал. А вот я долго велся на эти россказни и считал часы до отъезда, томясь ожиданием в очередной гостинице с хлипкими фанерными дверьми и мутными окнами.
Просветил меня ушастый.
– Послушай, борода, мы же реликты, – сказал он, щуря левый глаз. – Пережиток ушедшей эпохи. Оглядись, Филя: кто в наши дни смотрит телевизор? Люди давно перешли на гаджеты, они черпают знания из выгребной ямы интернета, вселенски бесконечной и непрерывно пополняемой. Дети учатся грузить ролики с ютуба раньше, чем присасываться к материнской сиське, они ловят покемонов вместо того, чтобы вечером собираться перед голубыми экранами, тщетно скрывая радостное нетерпение, и ждать, когда заиграет чудесная мелодия Островского и золотые звезды зажгутся на фоне пластилиновой синевы.
На покемонах я непроизвольно зарычал.
– Мы – последняя попытка, – продолжал Степашка, кривя усталый рот. – Напоминание о том, что не все прогнило в этой стране победившего золотого тельца.
И давай распространяться об упадке нравственности, истончении культурного слоя и неуклонной деградации некогда великого народа. Хрюша в таких случаях гогочет, что ушастого несет потный вал вдохновения. Ляпни я про потный вал, Степашка сожрет меня с бакенбардами, но поросенку все сходит с рук.
– Короче! – не выдержал Хрюша. – Хорош размазывать. Рейтинги в жопе. Продюсеры сосут лапу. Надо поработать зазывалами. Привлечь внимание публики.
– В Шадринске? – удивился я.
– А где ты еще нахер нужен! – заржал он.
– Здравствуйте, дорогие девочки и мальчики! – прочувствованно говорит Степашка. У него умное, тонкое, интеллигентное лицо. Он пуглив и робок, зато безупречно воспитан. Даже отросшие усы не портят образ.
– Здравствуйте, ребята! – радостно вторит Хрюша. Разнузданный хам, скандалист и алкаш исчез. Вместо него на сцене шаловливый мальчишка, лентяй, но добродушный и веселый.
Мне до них не просто далеко: это недостижимые высоты перевоплощения. Конечно, я профессионал, но эти двое – они творят что-то невозможное! Каркуша, будь она жива, подтвердила бы мою правоту.
Дом культуры имени Степана Разглыбы завороженно внимает. Зрительный зал полон. Признаться, в тот момент, когда поднимается занавес и я вижу сотни устремленных на нас восхищенных глаз, ловлю эти чистые искренние улыбки, обращенные ко мне, слышу сперва несмелые, а затем единодушные аплодисменты, я понимаю, что все не зря.
И этот слабо уловимый, но такой устойчивый запах «Красной зари» и одеколона «Саша»!
Средний возраст нашей аудитории – девяносто пять лет. Что вы хотите, дети нас давно уже не смотрят. Но эти! Старая гвардия. Орлы! Преданные поклонники, хранящие верность потертым плюшевым кумирам своего детства. Даже дряхлея, они продолжают вдыхать в нас жизнь и продлевать наш контракт с телестудией (когда я однажды высказал это после концерта своим коллегам, не удержавшись от растроганной слезы, Степашка заявил, что я сентиментальный кретин).
