Вы только представьте! Засаленные портьеры. Облезлый линолеум в таких пятнах, будто кто-то сморкался на него кислотой. Гулкий неотапливаемый зал. С губ срываются облачка пара. Но все это не имеет значения! Ведь они уютно расположились в продавленных креслах, милые мои старички и старушки: полуоткрытые морщинистые рты, выцветшие глаза, трясущиеся пятнистые руки; они ахают и утирают ностальгическую влагу со щек, когда проектор транслирует на белый экран заставку «Свердловской киностудии», они кряхтят и расслабленно пускают слюну. Бывает, кто-нибудь начинает сомнамбулически бродить среди кресел, потерявшись во времени и пространстве: что ж поделать, не у всех крепки цепи нейронных связей.
В бледном свете они похожи на ожившую армию, восставшую из могил, чтобы защитить своих любимцев. Подагрическая древность, бесценные мои мощи, плешивые свидетели нашего былого величия… Тут я всхлипываю и умолкаю.
Конечно, наше выступление переживут не все. Уже в зал многие вползают на последнем издыхании, особенно если ступенек больше десяти. Диабетики с трудом переставляют опухшие ноги, хрипя как раненые слоны. Багровые инсультники цепляются за стены. Восковые кокетки с нарисованными мимо рта карминовыми губами тащатся к сцене, поближе к свету рампы, точно полудохлые мотыльки.
Но я уверен, они не желали бы для себя лучшей участи, чем покинуть этот мир под звуки песни «Карусель, карусель, кто успел, тот и сел». Да, классика не устаревает.
– Спокойной ночи, девочки и мальчики! – ласково напутствует их Степашка в конце передачи.
– Спокойной ночи, дрррррузья! – хрипло прощаюсь я.
И наши состарившиеся девочки и мальчики засыпают, многие – навсегда. Как говорит Степашка, когда он лирически настроен, мы – коллективный Оле-Лукойе, раскрывающий над ними зонтик с вечными снами. Кто провожает их в последний путь? Мы! И пластилиновый жираф Татарского, качающийся на маятнике времени, кладет им на веки по медному пятаку.
– Сколько сегодня? – после концерта спрашивает Хрюша у администратора.
– Трое, кажется. С четвертым непонятно пока, в реанимации.
– Трое?! – розовый не на шутку возмущен. – В Ростове после нас дюжину хоронили!
– Так там и мультик-то был – «Варежка», – говорит Степашка, не отрываясь от чтения газеты. – Они как припомнят своих покойных болонок, так сердечко у одного за другим и отказывает. А сегодня: «Маша и волшебное варенье».
– Вот старикашки живучие! – сокрушается Хрюша. – Ладно, братва, помянем свежих покойничков!
И лезет за фляжкой в нагрудный карман своего полосатого комбинезончика.
Я знаю, мои коллеги только играют в цинизм. В глубине души они, так же как и я, веруют в нашу миссию. Мы несем людям свет, а еще… не знаю как объяснить… но мы как тот забытый в кармане каштан из парка, который ты таскал за подкладкой всю осень, а потом случайно наткнулся на него и вспомнил самое прекрасное воскресенье своей жизни.
Степашка умный, он всегда формулирует лучше меня. Особенно когда они садятся с розовым друг напротив друга и, неудержимо соловея, пьют без тостов, мрачно, будто выполняя тягостную повинность. Хрюша после третьей впадает в угрюмое веселье, круглые его глазки блестят яростью, он диковато зыркает по сторонам и время от времени издает жутковатый визг, похожий на вопль бензопилы, вгрызающейся в дерево. Администратор смывается от греха подальше, я тоже стараюсь не отсвечивать.
Но опасаемся мы не Хрюшу. Розовый, даже впадая в буйство, все равно не так страшен, как вкрадчивый мягкий Степашка с его убийственной лютой улыбочкой и таким голосом, словно в уши тебе льют теплый мед, а тот мгновенно схватывается и застывает янтарной змеей.
– Мы – концентрат лучших воспоминаний в их жизни, – ласково говорит ушастый. – Стеклянный сосуд с вином из одуванчиков. Глоток того времени, когда Девятого мая все ходили с флагами на парад, в зоопарке продавалось лучшее в мире мороженое, а на Новый год каждому доставался бесплатный подарок с настоящими шоколадными конфетами.
– Мы куча засохшего говна, которое знакомо воняет!
– Мы фиал Галадриэль, поролоновый ты дегенерат.
Временами я перестаю понимать, о чем он говорит. Но даже тогда я ему – верю. Верю, и все тут. Я преданно таращу зенки, но усталость и возраст берут свое, и временами меня накрывает дремота.
– Бесплатная медицина!.. – доносится до меня сквозь сон. – Образование!.. Ты посмотри, как жили! Какая страна была!
Я встряхиваюсь.
– …в жопу твою государственную монополию… – уже рычит Хрюша. Похоже, я много пропустил. Глазки его наливаются опасной краснотой.
– …никогда не обходилось без перегибов! – рубит лапой по столу Степашка. Уши у него мелко подрагивают – он тоже разозлился. – Но ты хочешь сказать мне, что сейчас – лучше? Отвечай!
Хрюша, не глядя на него, нервно трясет над стаканом опустевшей флягой.
