…Да, сэр, восемнадцать. Он убил всех, кроме меня. Капитана одним из первых… Но он напал неожиданно, сэр! В него словно дьявол вселился! Он убивал нас так, словно мы были гнуснейшими отродьями, и я видел торжество в его глазах, клянусь вам! Все наши полегли за несколько минут, вокруг стояли крики и стоны, и воздух пах как на скотобойне. Да, мне удалось… Нет, по чистой случайности. Потом, когда я осмелился выползти, то нашел его неподалеку. Он лежал на берегу… Только медальон с прядью волос, больше ничего.
Что? Храм? Бог с вами, сэр, то есть простите, сэр, нет там никакого храма. Ничего там нет, кроме бесконечных болот. Никак нет, сэр, местные туда никогда не ходят. Они говорят, в болотах можно найти самого себя, а встретить себя – это худшее испытание для человека. Они говорят, только богу под силу выдержать встречу с самим собой.
Отчего? Никак нет, не знаю. Дикари, сэр, что с них взять.
– Ты вовсе не проклят! – строго сказала мать, выпрямляясь над корытом. – Что за глупости!
Хольми только носом шмыгнул. «Разнюнился!» – непременно одернул бы отец, но старший Бракс в эту минуту булькал в трактире слюдянкой и закусывал стеблями дрызг-травы. В отличие от сына, он мог позволить себе проводить досуг так, как подобает порядочному гному.
– Может, еще раз попробовать? – почти безнадежно спросил Хольми.
Мать отвернулась. Мускулистые руки с силой выкрутили белье.
– Непременно! – с притворным оживлением согласилась она. – Что говорит на этот счет кодекс?
– Вода меньше портится, когда течет, чем когда стоит! – процитировал Хольми.
– Стань горным ручьем, сынок! Водопадом, не знающим преград!
Мать раскраснелась и взмахнула скрученной простыней. Хольми едва успел пригнуться.
– Ступай и победи свой порок!
– Ступлю и победю! – воскликнул Хольми, преисполнившись веры в себя.
Он распахнул дверь, протопал к столу и схватился за горлышко бутылки.
– Буль! – призывно дрогнула рябиновка.
Юный гном запрокинул голову и влил в себя щедрую порцию настойки.
Несколько секунд ничего не происходило. Настойка обожгла горло и уютно разлилась по желудку. По губам Хольми пробежала неуверенная улыбка. Глаза блеснули огнем надежды. Святой Бромдельштамдт, неужели…
Но тут желудок проснулся. «Что? Спиртное?!»
– Нет! – Хольми схватился за горло, словно намереваясь придушить себя, лишь бы не отдать выпитое.
Но от него больше ничего не зависело.
Судорога скрутила несчастного гнома. Он рухнул на корточки, извергая настойку. В голове ударил колокол: бамммммс! – и невидимая рука опустила перед глазами темное полотнище. Хольми покачнулся и рухнул бородой вниз.
Когда он пришел в себя, мать сидела рядом и обмахивала его мокрым полотенцем.
– Я проклят, – прошептал он.
И на этот раз мать промолчала.
О том, что с молодым Хольми что-то не так, впервые заговорили, когда младшему Браксу исполнилось тринадцать. По традиции отец выставил на праздничный стол девять видов хмеляги и четыре пузатых бутыли мховки. Лучше бабки мховку не варил никто на всей улице. «Забирает крепко, отпускает мягко!» – хвалил папаша. Когда дошло до хоровых песен в честь именинника, малышу плеснули в чашку хмеляги и протянули лосиное копыто – занюхать. Хольми бесстрашно опрокинул в себя чашку, крякнул и уже готовился выслушать новую песнь. Как вдруг с другой стороны копыта вырос лось, живой и невредимый, и метко лягнул малютку Бракса в темечко. Голова взорвалась, и Хольми свалился, где стоял.
«Приболел!» – заявили потом соседи.
«Переволновался!» – оправдывал племянника дядя Узыг.
«Голову перегрел на солнце», – вторила им мать.
Одна только бабка почесывала жидкую бороденку и молчала. Но глядела при этом так, что отец первый спросил, чего это она выпучилась, как вальгальский сурок.
– Мальчишка-то порченый! – проскрипела старая карга.
– Что?
– Пить не могёт! – сокрушенно вздохнула бабка. И присовокупила: – Слабак!
К двадцати годам Хольми Бракс целиком испил чашу, но не ту, которую ему предлагали, а чашу отверженного. Он стал изгоем в дружных компаниях. Девушки отказывались с ним встречаться, едва узнавали о его беде. По настоянию бабки Хольми сводили к лекарю, но плешивый гном только руками развел:
– Непереносимость алкоголя лечить мы не научились. Сказать по правде, нужды не было.
Хольми обреченно кивнул.
