Маме стало стыдно, и она обняла Бабыру.
– Приходи, Ирочка, чай пить (сказала мама).
– Только если вы больше не будете про Михайлова и Панфилова говорить (сурово сказала Бабыра).
– Не будем! (хором сказали мы).
Мама мне выговорила, когда мы домой пришли:
– Ну зачем ты ее троллишь? Она ведь добрая, Бабыра. И все-таки преподаватель.
– Ага, причем литературы (сказала я).
– Вообще ужас, конечно (сказала мама). Михайлов забыл про ДР Панфилова, 8 тыщ экземпляров. С ума сойти.
Вот что мне консьержка Рая рассказала – к ней приходил парень, сосед-киргиз, который со мной кошку спасал (летом дело было – спасала я одну сумасшедшую кошку, которая меня потом покусала сильно).
Оказывается, он в полном недоумении.
– Зачем ей кошка? (спросил он, тяжко вкалывающий на стройке и кормящий двух детей и жену, которая с ними сидит).
Консьержка, тоже киргизка, но уже привыкшая к нам, давно здесь работает, сказала:
– Жалеет она кошку. Правда, я тоже удивляюсь – зачем она ей?
– А что она делает? (спросил парень). Дома у нее – книги и цветы, и кот (сказал он осуждающе). И мужа нету…
– Она работает в Интернете (сказала Рая).
– Сетевой маркетинг? (спросил он).
– Нет! Она рассказы всякие пишет.
– Рассказы?! Ну, это вы загибаете: рассказы пишут писатели.
– Так она и есть вроде как писатель.
– Женщина и писатель? Странно (сказал он). Она вообще как мужчина – все время сбивается на разговоры о политике. Так и хочется ей пива предложить. Обычно с женщинами о политике не говорят: но она меня буквально заставила. А про что рассказы-то? Про любовь, что ли?
– В том-то и дело, что нет! Смешные рассказы. Я прочла два или три.
– Смешно было?
– Не очень: про каких-то пьяниц.
– Женщина, сидящая дома с котом, без мужа и с книгами, пишет рассказы про пьяниц?! Теть Рай, ты че, совсем, что ли? Че ты всякую ерунду слушаешь? Она просто с приветом, теть Рай. Хотя вроде неплохая баба. Но точно с приветом.
Вот такой разговор. Теть Рая даже за меня обиделась.
А мама говорит:
– Все правильно он говорит.
Позвонила по скайпу своей подруге Арман Башировой.
А она на работе – в Вашингтоне работает, генетиком.
Там, позади, на фоне, какой-то тип начал шнырять.
– Че он шныряет? (говорю).
– Да злится чета.
– Вредный?
– Ага. Англичанин. Страшно вредный. Но гений.
– Тогда пусть шныряет, раз гений. Был бы не гений, надо бы его послать куда подальше – шныряет и подсматривает…
– Ха! Дильк, гений вышел! Можно болтать громко!
Через пять минут раздался надсадный кашель.
– Вернулся англичанин? Кашляет?
– Нет, это француз.
– Тоже вредный?
– Ага.
– Тоже гений?
– Ага.
– Тогда пусть кашляет. А ты ему анекдот расскажи: сидят типа казах, англичанин и француз…
– И кашляют?
Тут француз просто зашелся в кашле: стало ничего не слышно.
Только он прокашлялся как следует, по лаборатории опять стал кто-то шнырять.
– А это кто?
– Китаец.
– Тоже гений? А че не кашляет?
– Не, это завхоз: его все боятся. Слышишь, этот даже со страху перестал кашлять.
Сосед Леши и Арман, моих друзей из Вашингтона, которые живут в таунхаусе, все время ранним утром сажает цветы.
Сосед богатый и красивый, врач.
А я в жутком виде, в халате и нечесаная, утром курю на крылечке.
Сосед приветливо здоровается: думает, наверно, что я уборщица из Мексики.
И тут он видит, как друзья меня провожают с чемоданами (уборщица поехала к другим убирать, думает он, наверно).
Арман ему гордо говорит, что я стендапер (мама думает, что это означает старпёр, и удивляется, что в Америке любят старпёров типа меня).
– Really? (говорит красивый богатый врач).
– У нее уже три книжки вышли (гордо говорит Арман).
– А про что вы пишете? (спрашивает сосед).
– Про уборщиц (говорю я), которые утром курят на крыльце в халате.
И тут у него вырывается:
– Автобиографическое?
Он тут же краснеет, откашливается, жмет мне руку и желает творческих успехов.
Встретила в Роквилле (окрестностях Вашингтона) американского Коляна – только чернокожего.
Он шел с какой-то тележкой, в рабочей спецовке и улыбнулся мне широко и радостно.
Что-то быстро залопотал.
Я ему сказала, что плохо улавливаю быструю американскую речь.
Он сказал:
– Эт ничего… Давай (сказал он) покурим (я шла и курила, и ему захотелось покурить, видно).
Мы покурили.
Он все улыбался.
Потом говорит мне заговорщически (и артикулированно, четко, как я просила):
– Вот малость с утра выпил…
– Ну и молодец (сказала я). Файн! (сказала я).
– Это нехорошо (сказал он задумчиво).
– Это прекрасно (сказала я).
– Это хорошо, что тебе нравится, что я выпил (сказал он). Откуда ты?
– Из Москвы (сказала я). Там все с утра малость выпивают и всем хорошо!
– Вау! (крикнул он). Вот туда бы мне!
– Ну… (сказала я, изобразив сомнение). Там нас не любят.
Он не понял.
– Нас – кого? (спросил он простодушно).
Мне стало жаль его разочаровывать.
– Курильщиков (сказала я лицемерно).
Он удивился.
– Эт как? Пьют, а курильщиков не любят?
– Ага (сказала я).
Он опять улыбнулся обезоруживающе (он был пожилой, пьяненький, очень добрый и простодушный, как ребенок).
