Молится, о божественном думает, а там и пост кончится, и план их действовать начнет. Сейчас он Устинью до двора Апухтиных отвез, проследил, как она на подворье вошла, а уж там он за девушку не волновался, там она и к себе на подворье пошлет, и приедут за ней, и расспрашивать не станут лишний раз, все шито-крыто будет. А как отбор объявят, так и придет их время действовать.
Скоро, уже очень скоро — и было Боре радостно. И ошейник сняли с него, и злодея найти обещают, и Устя рядом будет… при чем тут Устёна? А может, и не при чем, просто радостно с ней и хорошо, и думать о ней приятно, и Боря ей за спасение и помощь благодарен. Вот!
Глава 3
Вот не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
Не думала я про себя, а про государя и вдвое не думала.
Не то, не так сказано: думала я о нем каждую минуту. Считай, из мыслей моих не выходил он, все движения его перебирала, слова, взгляды, не одну сотню раз вспоминала, не одну тысячу!
А вот что приворожен он, что опутан и окован — даже и помыслить не могла!
В голову не приходило! Поди ж ты, как оказалось!
Сначала Илья, теперь вот, Борис — не спущу! Найду гадину — сама раздавлю! Медленно давить буду, за каждую минуту сожранную, за каждую каплю силы отнятую, не за свою жизнь — за их!
Но кто бы подумать мог?
Когда ж его оборотали?
Добряна сказала, вскорости после того, как на престол сел. И… двадцать лет получается! Ежели ту, черную жизнь считать… да, где-то двадцать лет.
Двадцать лет он на себе эту удавку нес, двадцать лет, а то и поболее… опять же, Добряна сказала, силы из него тянули, без наследника оставили, но давить — не давили. Болезни не насылали, повиноваться не заставляли, просто — удавка была.
Это свою жизнь я помню ровно через стекло закопченное, а Боря… я о нем каждый слух ловила, каждое слово, дышала им, грелась, ровно солнышком… он с утра улыбнется, а я весь день хожу, ровно пьяная от счастья.
Так что…
Поженились мы с Федором. И даже пару лет так прожили. А потом Бореньку попросту убили. Не просто так, нет. Год плохой выдался: недород, засуха, голод… сейчас я заранее о том знаю, сейчас предупрежу. А тогда… Боря из сил выбивался, стараясь из одной овцы десять шапок выкроить, где получалось, где не очень… вроде и удалось. Не то, чтобы везде хорошо было, но люди хоть от голода не умирали, а по весне на базарах крикуны появились, толпу взбаламутили, народишко к царю кинулся, справедливости просить.
Боря к ним выйти хотел, ну и Федор с ним, поддержать же надобно, подробности не знаю я, на женской половине была. Кто б меня пустил?
Да и не рвалась я особенно, свято была уверена, что Боря со всем справится.
Что меня тогда под руку толкнуло?
Как свекровка с рунайкой в очередной раз сцепились, так я и выскользнула наружу… и к царю кинулась. По обычаю, и бояр, и людей принимал он в палате сердоликовой. Знала я, есть местечко, где и подсмотреть, и подслушать можно, спрячешься потихоньку за ширмой с сердоликом — и стой, смотри в свое удовольствие, не заметит тебя никто.
Только никого в палате сердоликовой не было, ни бояр, ни просителей.
Один Борис был.
Умирал он.
Лежал на полу, у трона, и кинжал у него в груди… век тот кинжал не забуду. Та рукоять мне в кошмарах снилась: резная рукоять алая, и кровь на руках тоже алая, и изо рта у него кровь струйкой тонкой.
Я на колени рядом упала, взвыла, наверное — не знаю. А Борис от шума опамятовал, глаза открыл, на меня посмотрел….
— Поцелуй меня, Устёна…
Так с моим поцелуем в вечность и ушел.
Так меня на коленях рядом с телом его и нашли… кажется, выла я, ровно собака, хозяина утратившая, только кому до меня дело было?
Свекровка пощечин надавала, муж даже и внимания не обратил — править им надобно было! Трон занять, кого купить, кого принУдить, кого просто уговорить их поддержать.…
А я умерла в тот день.
Окончательно.
Сколько лет… не могла я тот день вспоминать: только задумаюсь — и рвется крик. А теперь надобно и вспомнить, и призадуматься.
Ладно, дела дворцовые — тут я мало что знаю. А вот в остальном… и хорошее тут есть, и плохое.
Когда Борис умирал, в той, черной моей жизни, он меня о поцелуе просил. Почему? Из любви великой? Или… мог он тоже силу мою почуять? На грани жизни и смерти почувствовать, понадеяться на спасение?
А ведь мог.
Могла б я ему помочь тогда?
Нет, не могла бы. Сейчас бы справилась, а тогда, непроснувшаяся, не умевшая ничего… и сама бы умерла, и его бы погубила. Хотя лучше б мне тогда рядом с ним умереть было, рука об руку на небо ушли бы, не пожалела б ни минуты из жизни той. Так… не надо о том думать. Это было, да и сгинуло, и не сбудется более, сейчас я из кожи вон вывернусь — а жить он будет!
Кинжал тот вспомни, Устя! Ну⁈
Рукоять у него была неправильная, вот! Обычно такие вещи иначе делают. Было у меня время разобраться, в монастыре-то!
Рукоять кинжала должна в руке лежать удобно, не выпадать, скользить не должна, потому ее или из дерева делают, или кожей обтянут, или накладки какие… тот кинжал был иным.
