Федору на тот момент тяжко пришлось. Его метлой гнали от комнаты боярышни, еще и шипели злобно, и глазами сверкали. Стоит себе старушка сухонькая, пальцем ткни — переломится, а метла у нее в руках. И машет так, грозно…
Федор больше от неожиданности остановился. Чего это — чтобы его метлой побили? Нет такого закона, чтобы царевичей метлой поганой бить и гнать!
— Бабка, ты чего?
Умнее как-то ничего и не придумалось. Агафья Пантелеевна подбоченилась.
— Ты чего тут носишься, оглащенный? Скажи спасибо — не побила!
— Да я… царевич я!
— А боярышня спит! Чего ты к ней ломишься, царевич⁈ Будить ее нельзя, это я тебе как на духу скажу! Али ты ей зла желаешь⁈
Рассчитала Агафья все правильно, на последний вопрос Федор и ответил.
— Да я… нет, конечно!
— А коли так — не ломись к ней! Я сейчас дверку приотворю, в щелку посмотришь. Истерика была у нее, пришлось успокаивающим отваром отпаивать, вот и спит таперича. Сколько надобно проспит, потом проснется — спокойна будет.
— Вот оно что, — сообразил Федор.
Такое-то он и у родимой матушки в покоях видывал. Когда лекари требовали, чтобы поспала больная, сонным отваром ее поили, будить запрещали.
Федор назад и сдал. Не дурак же он?
— Может, Адама прислать?
Агафья поклонилась.
— Как угодно будет царевичу, а только я и его пока к девочке не подпущу. Пусть проснется сама, тогда и видно будет. Нельзя ее тревожить сейчас. Никак нельзя!
— Что случилось-то, бабка?
Федор и у боярина уж спрашивал, да только тот и сам мало знал. Тать, нож, Устинья, истерика — и все, пожалуй. Дарёна сейчас сама лежала, от страха отходила, Агафья и ее отваром напоила, да спать уложила. Возраст же!
Она-то волхва, ей многое нипочем, а Дарья — баба простая, ей каждый случай такой — считай, вырванный кусок жизни. Ладно уж, поговорит она с царевичем, пусть его. Не кричит он, ногами не топает, вот и она ругаться не станет.
— Ты, царевич, знаешь, поди? У Устиньи брат женился, и маленький у него уж есть.
— Не рановато ли?
Про свадьбу Федор знал от Михайлы, а про маленькую Вареньку уже нет, не интересовали его чужие дети.
— Нагуляли до свадьбы, вот родители и поженили их, — махнула рукой Агафья.
Федор хмыкнул, но говорить не стал ничего. И такое бывает, дело житейское. Обычно до родов женят, но всякое случается в жизни, не всегда и угадать удается.
— Маленькая с нянькой была, зубки резались у нее, ревела громко. Устя зайти к ним решила, тоже малышку понянчить.
— Зачем? — вот теперь Федор неподдельно изумлялся.
Нянчить?
Малышей?
Они же орут, пачкают, они ничего не понимают, и вообще… Фу?
Агафья на него посмотрела, как на недоумка какого.
— Любит Устинья Алексеевна с детками возиться. Поди, и своих хочет!
Федор тут же выпятил грудь и заулыбался, ровно ему алмаз какой подарили.
Хочет, конечно! От него! Да?
— А в комнате тать оказался, кажись, через забор махнул как-то, следов не нашли. Устя вошла, а гад на няньку ножом замахивается. Она закричала, тоже нож со стола схватила, да татя и ударила, удачно еще получилось, что насмерть. А с боярышней от такого нервный припадок случился. Сонным зельем мы ее напоили, да уложили, чтобы горячки не было. Женщина ж! Как такое пережить спокойно?
Вот теперь Федору и все понятно было, и ругаться не хотелось. Пусть бабка ее и дальше так хорошо охраняет, не от него, конечно, он-то в будущем муж Устиньин, законный, но… пусть пока постережет.
— А пройти, посидеть с ней рядом можно?
Агафья головой сурово качнула.
— Уж прости, царевич, хочешь — казнить меня вели на месте, а не пропущу. Ты ж не усидишь, знаю я вас, молодых-горячих, начнешь ее за руки хватать, али поцеловать попытаешься.
Уши у Федора краснели медленно, но неотвратимо.
— Это…
Угадала Агафья без всякого зеркала волшебного и дара предвидения, да и чего тут угадывать, не первый такой дурачок на нее смотрит, авось, и не последний?
— Вот. А ее будить сейчас никак нельзя. Понимаешь? Совсем никак, не то хуже потом будет!
Федор только вздохнул, еще раз посмотрел в щелочку на Устинью.
Девушка лежала на боку, подложив руки под голову, коса длинная на пол спадала, на личике выражения менялись. Вот увидела что-то плохое, нахмурилась, шевельнулась, потом лоб разгладился, на губки улыбка набежала, и вся она такая стала, на ангела похожая…
Только облизываться и осталось.
— Ты ее постереги, бабка.
Серебряный рубль Агафья с достоинством приняла, даже поклонилась.
— Ты уж прости, царевич, когда не так сказала чего, а только девочку я защищать буду.
Федор и не возражал. Гнев улегся.
Но в разбойный приказ он еще съездит, разъяснит там боярина Репьева. Пусть объяснит, как у него тати по столице бегают невозбранно? А⁈
День прошел, хлопотами наполненный, вечер уж наступил, когда Устинья глаза открыла, потянулась. Агафья тут же рядом оказалась, на внучку поглядела пристально. Вроде и обошлось?
— Устенька, очнись, внученька…
— Бабушка?
Агафья Пантелеевна внучке лоб пощупала.
— Нет у тебя горячки, хорошо это.
— Нет… с чего горячка?
— Не помнишь ты ничего? Устя?
Тут-то Устинья и вспомнила. И татя, и огонь черный, и действия свои, и застонала в голос, не сдерживаясь уже.
— Оххх!
