– Спину-то не гни. Сядь, подумаем давай. Утятьева пусть остается в палатах, ничего страшного не случилось. А вот как бы Заболоцкую обломать?
– Может, семье ее пригрозить? – Платон невольно задумался. – Сидела б она тихо-ровно, какая хорошая жена была бы!
– Не про нее тихо-ровно твое, не о ней то сказано.
Платон только вздохнул.
– Нам бы девку с той же силой, да покладистую. Узнаю я, что можно, о семье ее, расспрошу, чем прижать ее можно как следует.
– Узнай, Платоша. Очень нам боярышня б надобна.
– А ежели поговорить с ней впрямую?
– Не поможет, Платоша, не согласится она. Я ей в глаза смотрела, я силу ее чуяла… да и как тут правду скажешь?
– И то… искать будем, Любавушка. Каждого человека переломать можно, надобно только знать, чем взять.
– Ищи, Платоша. Времени у нас и нет, почитай. Красная горка близится.
Боярин Раенский кивнул, удалился, внутренне шипя, ровно гадюка. И были у него причины злиться и ругаться. Порча – не удалась.
Приворот – снова нет.
А ежели ведовство не помогает, так мы по старинке, железом каленым да словом ласковым. Это-то на всех и завсегда действует. Он точно знает.
Михайла решил не тянуть.
Покамест боярышне все хорошо помнится… уложил Фёдора в постель да и пошел Устинью искать. Постучал в горницу, вошел.
Сидит Устя на лавочке, у окна, кружево плетет, коклюшки перебирает. Из окна свет сероватый, и в нем Устя словно плывет и кажется чуточку нереальной, ровно утренним туманом окутанной. Не женщина – видение дивное.
У Михайлы даже под ложечкой закололо.
Любит он эту девушку!
Лю-бит!
Пусть она ему уж один раз отказала, да жизнь длинная, могла и передумать. Особенно как на Фёдора насмотрелась да в гадюшнике дворцовом пожила.
Могла ведь?
– Устиньюшка, радость моя, сердце мое…
– Не разрешала я тебе так со мной говорить, Ижорский. – Устя от коклюшек и взгляда не подняла.
– А я без разрешения. Устиньюшка, милая, поехали со мной?
– Куда, Ижорский?
– Куда угодно! Мир большой, весь он перед нами! Обвенчаемся да и уедем. Есть деньги у меня, не придется горе мыкать.
– Ижорский, я уж говорила тебе и еще раз повторюсь. Не люб ты мне. Не надобен.
– А вот это все по нраву тебе? Царицей быть хочешь?
Михайла смотрел дерзко, зло даже.
Устя его взгляд встретила прямо, отворачиваться не пожелала. Понимала, оговорился он, не царицей сказать хотел, а царевной. Но – царапнуло.
Царицей быть – хотела, да только с Борисом рядом. Чтобы помогать, поддерживать, чтобы защищать до последней капли крови. Вот и царапнуло ее сейчас, больно…
– Твое какое дело, Ижорский? Иди себе поздорову, не замай тут!
– Так самое прямое, Устиньюшка. Люба ты мне… Неуж правда за Федьку пойдешь?
– Лучше за него, чем за тебя.
Лицо гневом исказилось, зеленые глаза ядом блеснули. Топью болотной, бездонной…
– Я тебя еще спрошу, Устиньюшка, когда время придет.
Устя только фыркнула насмешливо:
– Иди себе, Ижорский, иди, да не останавливайся.
Михайла и вылетел, дверью хлопнул.
Да что ж за наваждение такое?!
Под кожу ты влезла мне, гадина! И вырвать тебя только с кровью можно, с сердцем из груди вытащить! Да за что мне такое?!
Устя и выдохнуть не успела – дверь наново хлопнула. Перед ней Аксинья встала, руки в бока уперла.
– Вот ты как?! ДА?!
– Я? Да о чем ты? – Устя и не поняла сразу.
– Михайла! Мой Михайла тебе в любви признавался! А ты… ты… ГАДИНА!!! – завизжала Аксинья. И лицо сестре царапать кинулась.
Устя только выдохнула, сестру в угол спроваживая. Увернулась чуток да ножку подставила – отлично получилось.
– Охолони, дура. Не нужен мне твой Ижорский!
– А ТЫ!!! ТЫ ему нужна!!! – вовсе уж дикой кошкой зашипела Аксинья, но более не кидалась, поняла, что бесполезно это.
Устя только плечами пожала:
– Пройдет у него. Успокойся, никто из нас Ижорскому не надобен, разве что власть да деньги. Ради них он и на корове женится…
Может, и не стоило так-то, да сил уже у Устиньи не было. От тревоги за любимого мужчину, от поисков
Аксинья завизжала, ровно свинья, – и из горницы вылетела.
– НЕНАВИЖУ!!!
Устя на лавку присела, лбом к стенке прислонилась. Дерево прохладой утешало, ласкало, успокаивало.
Ничего-то не поменялось. И тогда Аксинья ее ненавидела, и теперь… и опять из-за Ижорского?
Дура… не стоит он того. Но как ей объяснишь?
Аксинья по коридору бежала в отчаянии, пока не уткнулась в кого-то большого, теплого, поневоле остановиться пришлось.
– Ой…
Варвара Раенская девушку перехватила, по голове погладила.
– Что случилось-то, деточка?
Аксинье того и хватило, слезы потоком хлынули.
– Не любит он меня! НЕ ЛЮБИТ!!! Устинья ему надобна!
Варвара девушку по голове погладила.
– Что ты, деточка. Не плачь, не надобно, все хорошо будет.
Куда там!
Разрыдалась Аксинья так, что света белого не взвидела. И из глаз текло, и из носа…
– Не нужна я ему-у-у-у-у-у! Почему-у-у-у-у?! Почему-у-у-у-у У-у-у-у-у-устька?! За что-о-о-о-о-о?!
– Пойдем, детка. Посидишь, водички попьешь, в себя придешь…
