– Нет. Зелья сонного ей чуток сыпанула, а потом и пришла. У нее не то что волосы выдрать – обрить можно было налысо.
– Понятно. – Боярин Раенский волос принял бережно, в карман сунул. – Что ж, хорошую ты мне службу сослужила.
Танька кивнула, руку за вознаграждением протянула.
Боярин левой рукой из кармана мешочек с серебром достал, ближе подошел…
Почему так под сердцем стало холодно?
Танька не знала.
Просто кольнуло что-то… и руки стали весить неподъемно, и глаза закрывались… не больно, просто холодно, холодно…
Боярин Раенский сунул серебро в карман, пнул ногой труп.
Так-то.
Когда б эта дура доступ в покои боярышни имела, дело другое. Боярышня б ей доверяла, чего уж проще – волосок принести али платок какой? Ан нет!
Не верит ей боярышня, и близко к себе не подпускает, и волосы свои все сжигает, и сестра при ней… Как начнут разбираться, почему уснула боярышня, там и Таньку припомнят. А как припомнят ее, так она и боярина выдаст.
А к чему ему обвинение в колдовстве?
Вовсе и ни к чему даже…
Вот и пришлось умереть идиотке, туда ей и дорога.
Боярин выдернул из трупа кинжал, теперь уж можно, кровь осела, не забрызгает, вытер его об одежду убитой – и вышел из кладовки. Дверь за собой запер наглухо.
До вечера подождет он, а потом придет да через потайной ход труп и вытащит, и в Ладогу скинет. Пусть ее там раки сожрут начисто, дрянь бестолковую. И не жалко даже, чего их, продажных шкур, жалеть-то? Правильно, нечего.
Другой эпитафии Танька не удостоилась.
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой
Что-то дальше будет?
Чего мне ждать?
Порча? От порчи мы сбереглись, и Аксинья, и сама я. Не попортят нас, не сглазят. Не навсегда ритуал этот работает, ну уж сколько есть. На мужчину он на год накладывается, на бабу – от крови месячной до крови, но мне покамест и не надобно более. А чего еще ждать надобно?
Кому Танька мои волосы понесла? Кому отдать хотела?
Знать бы – кто, узнаю и для чего.
В тот раз на отборе… Ох-х-х!
Дура я!
И жива была – дура дурой, и померла – дурой осталась. Как же не вспомнила я! Идиотка!
А ведь в тот раз на отборе был… несчастный случай. С боярышней Утятьевой!
В тот раз она мне соперницей была, и серьезной. Фёдор колебался, я надеялась, он ее выберет, а потом… потом, надо полагать, кто-то вроде Таньки взял волосы Анфисы Утятьевой. И буквально за несколько дней боярышня опухла, прыщами покрылась… как Верка?
Практически! Только Верка померла, а боярышня жива осталась, просто страшной стала, как вся моя жизнь замужняя. Потом шкурка слезла, конечно, прошли у нее прыщи, только почему-то меня она во всем виноватила.
Порчу – тогда и сейчас – один и тот же человек делал?
А ведь и такое могло быть.
В тот раз я устраивала всех больше Утятьевой, потому что была… никакой?
В этот раз я никого не устраиваю. Кроме Фёдора, который так и шляется, ровно шальной, так и ведет по мне глазами… уже другие боярышни заметили, ядом брызжут, что гадюки весенние.
Или есть еще какие-то причины?
В тот раз моя кровь спала́, в этот раз она проснулась.
Может колдовка это отличить?
Да, может. И отличить, и почуять – в обе стороны такое работает. Но я прятаться стараюсь, разве кто ко мне специально приглядывался… Царица? Могла она?! Или нет?!
Получается, тогда неугодна была Утятьева, сейчас я неугодна.
А кстати?
Какая родня у Анфисы Утятьевой? Есть ли кто-то… такой, как прабабушка моя? Есть ли у нее в крови сила?
Как узнать? Не боярышню ж спрашивать? И к Добряне не сбежишь, и Аксинье такое не доверишь. Грамотку написать?
А как прочтет кто чужой?
Из дворца выбраться?
А ведь… могу я!
Поговорю с Борисом, пусть поможет! И… мог кто-то быть у Утятьевой! Ежели в ком-то сила взыграла… не просто ж так ее прапрадед, или кто там, боярином стал? Сколько народу в палатах, а тут вдруг – пожалуй, боярин утиный?
Больше утки на предлог похожи, и фамилия эта, как со зла данная, и история смешная… могло быть?
Ой, как могло.
Спрошу у Бориса.
А остальные боярышни?
И с ними узнать бы, что и как. Ох, знать бы, где падать, я бы все родословные наизусть выучила! В черной жизни моей неинтересно мне было, не надобно, так сейчас чего жалеть? Обязательно спрошу у государя… Когда же Боренька придет?
Боря, солнышко мое, жизнь моя, дыхание мое…
Приходи, родной мой, я тебя очень жду!
Боярышня Вивея Мышкина в зеркало смотрела, косу плела.
Мысли у нее печальные были, тяжелые, как и пряди каштановые, между пальцами скользящие. Каштановые, не рыжие!
Не как у этой выскочки, Заболоцкой.
А ведь Вивея красивее. Всем она лучше Устиньи Заболоцкой, всем. А царевич на нее и не смотрит, хотя похожи они, спору нет.
И волосы у Вивеи гуще и ярче, и глаза у нее голубые, а не серые, и фигура у нее куда как краше – Устинья та рядом с Вивеей что курица общипанная!
Да вот беда, царевич на Заболоцкую смотрит, глаз не сводит.
Не так чтобы умна была Вивея, но какие-то вещи сразу видела, да и чего тут замечать? Любовь чужую? Так она всем видна, кроме того, кого любят, часто так бывает.
