Кто-то тихо постучал. Алиса резко обернулась к двери, но звук исходил не оттуда. Нахмурившись, Кошка гибким движением поднялась со стула и отвела в сторону штору на окне. На узком подоконнике стояла Ангелина. Алиса быстро открыла окно, пропуская гостью внутрь. Ангелина осторожно спрыгнула в комнату. Она сильно изменилась за каких-то три дня. Волосы распрямились, потемнение у корней теперь было хорошо заметно. Ногти приобрели форму когтей и были покрыты чёрным лаком. Но самое главное, глаза. Они стали очень яркими и глубокими, как океан, как не бывает у людей. Одежда её тоже была странной: тёмный чешуеподобный костюм.
— Привет.
— Привет.
— Я ненадолго, — сообщила Ангелина, потом оглядела наряд своей подруги: платье, дорогие серьги в ушах и колье из одного набора, аккуратный макияж. — Собираешься на свидание?
— Да. Надо охмурить кое-кого. Как ты?
— Ничего. Хотя мне немного тяжело. Но я привыкну. А как ты? И остальные?
— Я-то нормально, что мне сделается. Остальные… Сара в больнице, она сильно обожгла лицо и ладони. Я так и не поняла, что с ней случилось.
— Сайринат поджёг её. Это она выдала меня. Только не понимаю, зачем.
— Я догадываюсь, — глаза Алисы сощурились. — С того самого дня, как она пришла к нам, она пыталась завязать роман с Николаем. Но он не обращал на неё внимания. А на тебя запал едва ли не с первой встречи. Но я не думала, что Сара на такое способна. Может, она не понимала, какие будут последствия?
— Вероятно. Что ж, одной загадкой меньше. А что другие?
— Ну, Командир тебя только что матом не крыл. Мало того, что ты стащила у него ключи и стащила оружие, так ещё и прикончила ценного члена группы. Кстати, в том, что Сара в больнице, он тоже винит тебя. Поругать ящеров тоже не забыл, дескать, подсунули нам бомбу замедленного действия.
— Ясно. Ладно, неудовольствие Командира для меня, в общем-то, ничего не значит. А… как Николай?
— Не знаю. Он сказал, что должен временно уйти из группы. Лучше не ходи к нему, не тревожь. Ему нужно время.
— Он так и не понял, что я за тварь. Не понял, пока не стало поздно, — с сожалением протянула Ангелина. — Впрочем, даже это уже не важно.
— А как ты? Живёшь с ящером?
— Он не оставил мне выбора. Но я не виню его. Это запутанная история, Алиса, но я не имею права её рассказывать. Знаю только одно — он меня не отпустит. Никогда. Даже сейчас он рядом, следит за нами.
— Держись, подруга. Если сможешь, приходи. Я всегда буду рада тебя видеть, кем бы ты ни стала.
— Спасибо, Алиса, — Ангелина улыбнулась уголками губ. — Мне пора. И тебе, наверное, тоже. Может, ещё встретимся, — с этими словами охотница изящно выпрыгнула из окна.
Алиса со вздохом задвинула штору и вышла из комнаты.
В Логово Ангелина и Сайринат вернулись без приключений. Прошли в покои, которые теперь стали их общими. Ангелина растянулась на большом светло-кремовом диване, глядя в мягко светящийся потолок. Сайринат сел за стол напротив и взял чистый холст и грифель. Он собирался рисовать.
Ангелина лежала и думала, чуть прикрыв ресницы. Сайринат отточенными движениями проводил грифелем по холсту.
— О чём размышляешь? — спросил он.
— О том, как дошла до жизни такой. Если серьёзно, вспоминаю.
— Я тоже сегодня весь день вспоминал и сейчас занят тем же.
— И что же ты вспоминаешь?
— Нашу первую встречу…
Незримая сеть с каждым годом всё плотнее опутывала мой разум тонкой паутиной. Эти нити казались эфемерными, но я бился в них, как в птица в клетке. Год за годом, уже более тридцати лет… и с каждым годом она становилась всё плотнее и крепче. Я задумчиво переложил с места на место несколько рисунков, словно перетасовывая карты в колоде своих воспоминаний. Я уже давно был заложником своего прошлого, но лишь недавно понял это.
Планета Земля, родина уникального разумного вида — людей. Когда-то давно мне было бы приятно изучать их психологию и поведение, но теперь этот мир стал местом моей вечной ссылки.
К тридцати годам я стал признанным специалистом в токсикологии и сравнительной культурологии. От всего, что я имел, остался лишь пепел и горечь воспоминаний. Всё сгорело в огне трагедии, искалечившей меня. Эти чёрные когти быстро рвали чужую плоть… не желаю вспоминать. Но вспоминаю. Рисунки на столе — опавшие листья погибшей жизни. Когда-то я был таким же, как все. Я мог чувствовать, радоваться, ненавидеть, любить. Но теперь без чувств легче. Какой в них смысл, если впереди беспросветность?
Моя жизнь — долг. Долг перед родиной, которой я выполняю почти что против воли. На самом деле, воли у меня давно не осталось. А осталось только жгучее желание умереть. Как кислота, оно разъедает меня год за годом.
