Порой он застывал, понурив голову, забывая об автомате, болтавшемся в левой руке; приходилось признаться, что он заблудился и не знает, куда теперь идти. Не знает толком, где просека. А дождь, словно издеваясь, все лил неспешными струями, назойливо бормотал что-то над ухом, как только он останавливался. Да, конечно, он заблудился. Заблудился в самый разгар боя! Сколько раз учил других, как избегать именно этого, и вот надо же, заблудился сам. Это было так нелепо, что он почувствовал, нервы не выдерживают, тяжкое прерывистое дыхание вдруг перешло в хриплый истерический смешок.
Он снова пустился бегом, просто потому, что было невыносимо стоять одному в лесу под сплошной стеной дождя. Пытался вспомнить дорогу, считал, сколько метров прошагала каждая нога. Бесполезно. Все бесполезно. В паническом ужасе у него уже не хватало сил напрячь волю и взять себя в руки.
Он даже не заметил этих троих в зеленом, пока не очутился совсем рядом и не увидел, что они смотрят на него, открыв рот, изумленные не меньше, чем он сам. Он круто повернул и метнулся прочь, в чащу, и опять ломился сквозь кустарник, чтобы поскорее скрыться и оставить их позади. Справа кусты зашевелились, и он на бегу яростно пустил туда короткую очередь.
Но только нажал на спусковой крючок, как его вдруг ударило в левую руку у самого плеча; он пошатнулся. И подумал, что, верно, ударился о дерево, заглядевшись, куда летят его пули, однако тут же понял, что ранен. Но продолжал идти, шатаясь из стороны в сторону, спотыкался, правой рукой упирался в землю, чтобы не упасть. И все шел, качаясь, пока жгучая боль в боку не пригвоздила его: он резко выпрямился, перевернулся и упал навзничь. Где-то в глубине смутно вспыхнули стыд и страх за то, что с ним творится… Он упал, но удара не почувствовал, а покатился, покатился в кромешную тьму.
Зал, где сидел Арнолд Томас, когда-то служил баром клуба, но пока, во время Чрезвычайного положения, в клубе разместили оперативный отдел и столовую для старших офицеров; здесь он, Шэфер из полицейского управления там, внизу, на дороге, и Лоринг из гарнизона могли встречаться на нейтральной почве и выяснять конфликты, вечно возникавшие из-за нечеткого разделения их обязанностей. Местной прислуги больше не было, и они могли переругиваться сколько душе угодно и напиваться без всякого стеснения.
Сейчас зал был пуст. За стенкой со звоном мыл посуду солдат, обслуживающий бар. Но любое происшествие в части рано или поздно докатится и сюда. А торчать на виду возле лазарета просто нельзя, да и потом, судя по словам доктора, пленному пока ничего не угрожает. Он сомневался, выстоит ли Прайер, если Шэфер или Лоринг начнут его запугивать; но если пленный достаточно умен, он как можно дольше будет притворяться, что не приходит в сознание.
Томас отлично понимал, как трудно будет ему добиться своего. Лоринг только и ждет, как бы выжать побольше из этого человека, захваченного, когда патруль попал в засаду; да и Шэфер ничем не поступится, лишь бы получить хоть какие-нибудь сведения и арестовать несколько несчастных «связных». А ему важно, чтобы к нему прислушались, когда будут решать, что делать с пленным. Очень важно, и по причинам не только личным.
Он сел боком на потертое кожаное кресло, вынул пачку сигарет и закурил, заслонив зажигалку от вентилятора, жужжавшего над головой.
Вся беда в том, что если он обратится выше, к командующему зоной, в районное управление или в секретариат губернатора, то Шэфера и Лоринга, без сомнения, остановят, но есть риск, что пленника немедленно увезут отсюда. Единственный повод держать его здесь — надежда получить важную стратегическую информацию, а это скорее работенка для тех двоих, а вовсе не для него.
Вентилятор при каждом обороте издавал щелчок, напоминавший тиканье часов; только эти часы так сильно спешили, что казалось, время мчится галопом. Томас посмотрел на картины, развешанные на стене за стойкой — выцветшие карикатуры на членов клуба довоенных времен. Как странно, подумал он. Сколько лет люди приезжали сюда, занимались таким скучным делом, как предотвращение мелких стычек между религиозными общинами, и, выслужив пенсию, возвращались на родину. Сюда, в страну, живущую вне времени, ехали те, кто не хотел перемен; здесь один день был похож на другой, и каждый свободно мог предаваться любым чудачествам, а теперь заварилась такая каша, что было не до чудачеств, и оказалось, что все скроены по одной мерке. Никто уже не поражал оригинальностью, все стали похожи на одну огромную карикатуру Оккупанта.
