— Вы бы видели ее в тот день, когда я с ней познакомился. О-о, это было незабываемое зрелище! Представляете, Ирина была в штанах, как парень. — Милен сделал паузу, ожидая реакции Яна на такое шокирующее заявление. — Но на ней они так ладно сидели, смотрел бы и смотрел. — Ян, уже пришедший в себя от предыдущего высказывания, решил подыграть Милену и показал, что шокирован, приподняв брови и расширив глаза. Ему начинал нравиться этот парень. В его смелости он уже успел убедиться, а за кажущейся простотой он разглядел живой ум.
— Таких как Ирина, я никогда не встречал. С ней интересно, она сильная и самостоятельная. Она мне рассказывала, что у нее на родине, все женщины такие самостоятельные. Но это не во всем хорошо. Мужчины стали менее сильными, иногда даже нежными, и грани между полами стираются. Я, правда, не могу понять, как это? — он замолчал, словно ждал, что Ян прольет свет на это странное явление. — Она жаловалась, то есть хотела бы, чтобы и мужчины становились сильнее, но… Вообще, она знает много такого, о чем я никогда не слышал, и даже не задумывался. — Не увидев в лице собеседника никакого отклика, решил сменить тему. — Вот, например, она умеет делать сладости, — сказал Милен с придыханием, растягивая слово по слогам.
— Что за сладости такие? — заинтересовался Ян.
— Они вкуснее всего, что я ел в своей жизни. Пряники, печенье, ириски. Мы с Элькой больше всего леденцы на палочке любим. Правда, Ирка, она жесткая временами бывает, несговорчивая. Не дает их Эль, говорит, зубы мол испортятся.
— А у тебя не испортятся? — хмыкнул Ян.
— Мне она сказала: Я тебя предупредила, Милен. А кто предупрежден, тот вооружен, — передразнил он, заставив Яна улыбнуться.
— Ирина и Эль, они прикипели друг к другу, — перешел на серьезный тон Милен. — Ирина, ведь как узнала, что Эль могут в приемную семью отдать, забрать у нее, сразу решила ее сама удочерить. А как поняла, что бургомистр наш, козлище, не даст ей это сделать, еще и палки в колеса вставляет — собралась и на следующий день мы уже ехали в столицу.
— А почему ваш бургомистр был против удочерения? — Яну стало искренне любопытно.
— Так она же отказала ему. Он посватался, она ему от ворот поворот.
— А почему отказала? — заинтригованно спросил Ян. Он отложил вилку и, не скрывая интереса, ждал продолжения.
— Слышал я, когда она об этом Аде рассказывала, — понизил голос Милен, оглядываясь на дверь. — Бургомистр у нас в Турове считается завидным женихом, поэтому всех удивило, что Иришка ему отказала. Говорит, к мужу надо испытывать как минимум уважение, а если нет ни любви, ни уважения, то семьи не получится. Как же она сказала, пословица какая-то? Сейчас, — Милен замер на мгновение, вспоминая, — О, «Мало быть мужем и женой. Надо еще стать друзьями и любовниками, чтобы потом не искать их на стороне». — Теперь понимаете, почему я так удивился, когда она, преодолев столько препятствий к удочерению, отказавшись от возвращения домой, вдруг бросается искать бабушку Эль? Когда мы пришли на мой вступительный экзамен в музыкальную школу, Элька услышала знакомую мелодию, кажется, она называла ее «Лунный свет», и сказала нам, что ее бабушка тоже играет на клавикорде. Ирина, не раздумывая, кинулась к директору музыкальной школы.
— И что директор, помогла?
— Азиза-ханум дала список.
Ян опять взялся за вилку, но задумавшись, так и сидел, не притронувшись к еде и вертя ее в руках. Потом вытащил из кармана четки и продолжил катать между пальцев золотые шарики. Милен понял, что гнев, с которым мужчина появился в кухне, полностью исчез, и обрадовался тому, что его попытка отвлечь, удалась.
Пропустив через себя чужую вспышку гнева, Ирина еще постояла у дверей, чтобы выровнять дыхание и услышала на лестнице глухой удар, источник которого был очевиден. Она вернулась в комнату, но нашла Эль уже спящей, поправила одеяло и пошла к себе. Спускаться вниз на ужин не стала. Хотя злость мужчины была вполне понятной и оправданной, встречаться с ним не хотелось. Ирина вертелась с боку на бок в своей роскошной удобной кровати, но сон все не шел. За окном царило непривычное безмолвие, ни шума ветра, ни шелеста дождя. Как ни прислушивалась, ни на этаже, ни снизу не доносилось ни звука, даже скрипа половиц. Ничто не мешало предаваться жалости к себе.