Железные подковы быстрее зацокали по камням. Здесь, на мелководье, стояли нога к ноге около десятка мужчин и женщин и будоражили воду кольями с железными остриями, чтобы не дать самцу уплыть в соседнюю заводь вниз по реке.
Тарка и двое других выдрят снова учащенно задышали: оглушающий рев Капкана и визгливая трель Капитана послышались совсем рядом. О ствол стали разбиваться частые мелкие волны. На реке, между Протоковым мостом и заслоном выше острова Плакучей ивы, ревело и заливалось с десяток гончих. В дупло заглянуло заросшее щетиной лицо, и прямо над головой Тарки раздался голос:
— Отрыщь, Росинка! Отрыщь! — Стук ботинок по стволу. «Исс-исс-сс!» — Отрыщь! — и Росинка, получив удар по носу, исчезла.
Не сумев прорваться сквозь заслон, самец повернул обратно под мост. Гон стал затихать. Снова донеслось «чивиканье» синиц.
Выдра расслабила мышцы и принялась искать в шерсти клещей, словно и не было никакой охоты. Люди и собаки собрались теперь выше моста, там, где стоял следующий заслон. Тихо журчала вода. Чуть шелестели стрекозиные крылья над светлой рябью реки. Тишина, безмятежное «чи-ви» синички, расклевывающей чернильный орешек на дубовом листке, солнечный луч, проникший сквозь пробитую дятлом дыру и медленно двигающийся по сырой древесной трухе. Выдра легла, задремала, вновь вскочила, когда за мостом взорвался разноголосый рев и крики «ату!». Теперь все звуки последних часов — гон собак, зов рожка, возгласы людей — слились воедино, окрепли, но вскоре их заглушил новый низкий звук, похожий на грохот мельницы, когда вертится водяное колесо. Затем к нему присоединилось долгое однотонное пронзительное стаккато рожка и торжествующие вопли выжлятников и старшего егеря. Звуки затихли, прекратились — только одна собака продолжала свой брех, — вновь вспыхнули и вновь затихли. Но еще долго сгрудившихся кучкой выдрят пугало странное сопение матери…
Время от времени щелочки совиных век размыкались, темные глаза внимательно следили, как с известкового выступа между камнями пролета падают капли воды. По каменной кладке Протокового моста уже не пробегали рябью желтые блики. Тени деревьев на лугу стали длинней. Прошло больше часа с тех пор как на реке наступил покой. На яворе у моста запел черный дрозд. Выдра выглянула из дупла, прислушалась. Солнечный свет на поле пугал ее меньше, чем псиный дух, которым все еще тянуло с реки, и, позвав детенышей, она скользнула вниз, побежала под берегом и скрылась в траве. «Исс-исс-сс!» Местами земля была сырой от воды, что скатилась с собачьих морд, боков и правил. Только ворона видела, как мать с выдрятами спешила по лугу к мельничной протоке, и провожала их карканьем до леса, где жужжали пчелы вокруг пурпурных копий наперстянки, порхали меж плетьми жимолости пеночки-теньковки. Выдры бежали бесшумно и быстро среди зеленых побегов пролески, вверх по прошлогодним почерневшим листьям, пока далеко внизу снова не увидели реку, где сверкали солнечные зайчики и молодой зимородок, один из сыновей Алциона, прочерчивал голубую дорожку в тени дубов.
Желтые венчики растрепанного козлобородника и лютика уже давно закрылись, когда над отблесками неба в ручье запорхала серокрылая трясогузка, то перескакивая с камня на камень, то танцуя на одном месте. В янтарных к вечеру лучах солнца, над прозрачной водой роились весенние мушки. Трясогузка, трепеща крылышками, бросилась с мшистого камня и проглотила одну. В воде отразилась ее грудка, более светлая, чем лютик. Птичка не летала, она прыгала в воздухе, беспечно и блаженно высвистывая «чис-сик, чис-ик», пока не оказалась у берега, где рос расколотый явор. Побежала, подрагивая хвостиком, к песчаной промоине и принялась клевать ползающих там мух, оставляя на песке следы легких лапок. Прискакала к кромке воды, втянула клювом капельку и закинула назад головку, чтобы ее проглотить. Она сделала всего два глотка и, взлетев в тревоге на ветку явора, стала всматриваться вниз.
У противоположного края ручей бурлил водоворотами, но здесь, под явором, был глубокий и темный затон. Из воды показался нос — сердце трясогузки испуганно забилось: поднялась коричневая голова со свирепо торчащими усами, два черных глаза оглядели все вокруг. Не увидев никаких врагов, выдра вышла на песок, волоча мокрый хвост. Остановилась, прислушалась, принюхалась, затем побежала к явору и принялась осматривать все входы и выходы между оголенными корневищами на крутом берегу. Выдра знала это убежище, она спала здесь в детстве, когда мать покинула реку и двинулась по ручью к Белоглиняным карьерам.
Трясогузка все еще сидела на дереве, когда выдра снова вышла наружу. Она засвистела, и птичка улетела. Через заводь двигались три головки: две впереди, одна, чуть побольше, за ними — Тарка плыл позади сестер. Выдрята забрались в убежище, оставив на песке рядом со следами трясогузки отпечатки своих лап — пять пальцев и подушечка.
