Весь день раскачивались на ветру, грозили небу ржавые кинжалы тростника, без устали кивали головки рогоза. К закату гнездо опустело. Пурпурные лучи окрасили багрянцем траву на лугу, черепичная крыша коровника над дамбой стала того же оттенка, что небо. На западе все — одинокий дом, глинобитный сарай, деревья, живые изгороди, низкие, неровные очертания Увалов — растворялось в огненной мге.
Шел отлив. По серому илу бежали тонкие красноватые струйки. В соленой грязи под дамбой змеились широкие трещины, полыхая небесным огнем. Бегали, заглядывая туда, песочники и галстучники, их легкие тени гасили пламя, горящее на воде. С водорослей на каждом намокшем насесте стекали последние капли, таяла пена, всасывались в песок воронки — море откатывалось назад. Болтались, кружились стоящие на якоре бочонки-буи, собирали вокруг себя кипень, которую тут же уносило течением. Возле старой, поломанной верши для крабов, чуть выступавшей из-под воды, без малейшего плеска возникла небольшая голова и двинулась дальше с отливом. По палубе парусника ходили люди; другие, дожидаясь товарищей, сидели на веслах в лодке у трапа. Залаяла собака, лай перешел в визг; она скулила, пока ее не спихнули за борт. Из воды поднялся фонтан красноватых брызг.
Люди спустились в лодку, разом ударили весла; собака, тяжело дыша и подвывая, поплыла за кормой. Выдру поднесло к ним поближе, и один из людей показал на нее чубуком. Выдра скрылась. Ярдов через пятьдесят ее голова появилась возле якорной цепи, которая свисала с носа суденышка, танцующего на волнах, а рядом с ней — ломаная верша. «Выдра», — сказал человек с трубкой, и тут же забыл про нее. Рыбаки направлялись в трактир «Плуг» пить пиво.
Когда они вышли на дамбу, голоса их стали едва слышны. Над илом и водой порхали, вились стаи куличков. Взлетела замешкавшаяся ворона; вдоль дамбы, чуть не касаясь длинными крыльями жухлой травы, проплыла сова и пропала в небе.
Там, где губа расширялась, ил был смыт с песка и гальки. Ниже каменного водобоя дамбы, красневшего листиками приморской свеклы в щелях булыжника и брусчатки, был островок из плоских камней. Его отделяла от дамбы узкая протока, по которой с шумом стремилась вода. На камнях стоял Старый Ног, следил, не блеснет ли чешуя. По протоке несло, качая и стукая о берега, крабью ловушку, и на глазах у цапли из нее выпрыгнула рыба. Старый Ног уставился вниз, в сумрак, где колыхались темные водоросли, и увидел, что за рыбой гонится сужающаяся сзади тень. Рыба была бирюзово-желтая, длинный спинной плавник струился за ней, как вымпел. Старый Ног выхватил яркую рыбку под самым носом у Тарки, подбросил, поймал резким движением, от которого она проскользнула ему в горло, и проглотил, а выдра все еще искала ее.
Тарка заметил над собой движущееся пятно и, не поднимаясь на поверхность, поплыл в море.
Краски поблекли, прибой стал серым. Далеко за болотами на белой башне маяка загорелся светлячок. От эстуария опускалась по спирали какая-то птица, описала круг перед островком, села и стала искать корм. Это был кроншнеп. Он увидел Тарку, из загнутого книзу клюва вырвалось «карканье», перешло в свист и закончилось затихающей вдали громкой трелью. Кроншнеп улетел. Сородичи на дюнах услыхали его сигнал, и их звонкие крики расцветили гаснущий день до самых дальних берегов.
Ниже островка из воды торчали ряды черных, обвитых водорослями плетней, укрепленных с помощью кольев. Они загораживали заводь с трех сторон, во время прилива их затопляло водой. Это была старая Лососья запруда. Плетни столько раз срывало якорями, опущенными с барок и парусников, команды которых дружили с рыбаками, ловившими рыбу сетью, что владелец запруды забросил ее. С плетней «удили» рыбу цапли, а при отливе вороны склевывали с кольев моллюсков и разбивали их, роняя на камни.
Когда прилив остановился, Старый Ног подлетел к седьмому плетню в западном ряду, где всегда отдыхал во время отлива, если не слишком объедался, не был влюблен или потревожен человеком. Он стоял, покачиваясь и изгибая шею; его хватка уже не была такой цепкой, как прежде, когда он садился на вершины деревьев. Только он собрался перепрыгнуть на песчаную отмель, как из лагуны сверкающей дугой выскочил лосось и с глухим стуком шлепнулся обратно. Старый Ног пронзительно вскрикнул и свалился с плетня. Снизу выглянули три морды и тут же скрылись. А Старый Ног побрел вдоль плетней, глядя себе под ноги. Лосось был во много раз тяжелее Старого Нога, но лосось — рыба, а цапля — рыболов.
Тарка плыл мимо запруды, когда услышал позади плетней свист Белохвостки. Высунулся наружу, прислушался.
— Хью-и-ик!
Раздался ответный свист — голодный, жалобный, скулящий; такой звук издает стекло, если по нему провести мокрым пальцем. Свист Тарки был ниже, более глубокий и звучный. Тарка пересек узкую полоску песка, перебрался через плетеные загородки. Нырнул; по запруде пошли круги. Отпечатки его лап на песке расплылись, наполнились водой.
