– Ты, наверное, чертовски хорошо играешь в покер. Я один раз наблюдала за Бифитерами[55]. Знаешь, в Лондоне. Лондон, что в Англии, конечно, не у нас в Онтарио. Это какой-то маразм. Притворяются, будто они деревянные солдатики, которые совсем тебя не замечают. Мне кажется, невозможно быть такой бдительной и зоркой, делая вид, что люди вокруг тебя совершенно невидимые. Если долго повторять это про себя, то волей-неволей поверишь. Ты же, с другой стороны, слышишь меня и видишь, но я как будто недостойна твоего внимания, если, конечно, не попытаюсь проскочить мимо. Ты слышишь меня. Черт, наверное, ты согласна с каждым моим словом, но то, что я говорю, – совершеннейшее ничто по сравнению с неподъемной истиной, выраженной в тонне денег, которую ты получишь, если будешь выполнять то, что тебе задано по дефолту; и не получишь ничего, если только послушаешься своей совести.
С другой стороны, может, я выдаю желаемое за действительное. Наверное, ты любишь дефолтный мир, думаешь, что странное дерьмо, которым пичкают тебя зотты, является доказательством их чудесного права рулить этим миром. Может, ты хитрое и ловкое животное, и за твоими холодными глазами нет ничего: никаких мыслей и чувств?
Она остановилась, поняв, что является зоттой, насмехающейся над человеком, который не может отреагировать на ее слова, так как зоттой не является. Ей стало стыдно.
– Извини, – сказала она и ушла в комнату.
Ее отец пришел на четвертый день. Она уже целых двадцать четыре часа не язвила над своей охранницей и совершенно сходила с ума от скуки. Она фантазировала, как у нее появляется блокнот и ручка и она изливает свои мысли на бумаге, а не перед этими невидимыми наблюдателями.
Отец выглядел уверенно и властно. Это первое, на что она обратила внимание: контраст между ее никуда не годными нервами и его спокойным внешним видом. Натали подумала, что он что-то делал со своим лицом, видимо, какие-то инъекции. Отец выглядел гораздо моложе, чем она помнила. Как будто ему только исполнилось тридцать пять. Он развернул стул, сел и положил руки на спинку стула, наклонил голову и улыбнулся, как будто они минуту назад смеялись вместе над веселой шуткой. Однако в его улыбке читалось что-то еще.
– Добро пожаловать домой, Натти.
Она подумала о том, что было бы здорово заморозить его таким взглядом, как у женщины-охранника, взглядом, который видел, но не признавал присутствия. Натали была так одинока, так маялась от скуки. Ее мозг походил на быстро вращающееся колесо, над которым вот-вот потеряет контроль бегающая там белка. Ей нужно было помедленнее говорить, даже если это будет спор.
– Мне нужно идти… Пожалуйста.
Он улыбнулся еще шире.
– Ну и как ты провела время?
Она заставила себя вдохнуть от диафрагмы. Один раз, второй.
– Думаю, что ты все видел сам. Каждый взрыв.
– Завтра приезжает мать. Она с нетерпением ждет встречи.
– Они убивали людей, ты знаешь. Я видела их, видела тела. Я держала эти тела в своих руках. Мои друзья. Они все были моими друзьями, – она пыталась говорить спокойным голосом, и это ей почти удалось, за исключением всхлипывания на этих вторых «телах». Она была уверена, что отец заметил. Он всегда проницательно чувствовал полезную для него немощь других.
– Вижу, что тебе непросто пришлось.
– Да, те террористы-наемники, что ты прислал за мной, сделали мою жизнь адом.
– Дорогая, ты совершенно не ориентируешься в реальной жизни. Ты же не могла в такое поверить. Я не могу приказать наносить авиаудары. Я не знаю никаких наемников. Я просто страшный, богатый человек, которого боятся враги, но только потому, что я
Натали закрыла глаза и попыталась заставить себя дышать ритмично. Для ее отца (
Ее дыхание сбилось и уже не могло успокоиться. Наверное, отец считал, что длительная изоляция сделает ее уступчивой. Напротив: в ней что-то сломалось и теперь гремело внутри как в поврежденной игрушке. К горлу подступил комок, и начались рвотные позывы, когда она поняла, что совсем не думала о Гретил с момента своего пленения. Это заставило ее встревожиться, не экспериментировали ли они с ее сознанием и является ли она самой собой. И стоит ли сейчас в коридоре наемница, которая может уложить ее на пол так быстро, что она даже не увидит ее движений. Возможно, все это было сном. Возможно, ее убили, выгрузили ее сознание, и она сейчас в симуляторе.
У нее участилось дыхание, и она с удовлетворением заметила, что это не понравилось отцу. Он мог справиться с вспышками гнева типа «папа, я ненавижу тебя», но теперь ей было совершенно не до этого. Она чувствовала себя потерянной и была рада этому чувству. Она уже устала притворяться, что у нее все хорошо.
