– Ну, насколько могли. Нас с Борей даже на церковную свадьбу пригласили. Женился украинский парень на вьетнамке, они все друг друга звали библейскими именами. То есть вместо Тараса Проценко и Нгуен Мин Тяу в брак вступали Моисей и Руфь. Однако они там все стояли кружком и радостно распевали песню: «На Украине жил молодой Тарас Проценко-о! На Украине жил! На Украине жил! И не знал, что во Вьетнаме жила его любовь Нгуен Мин Тяу!» – Танин папа спел все это весело и даже мелодично. – Отец жениха удивлялся, что свадьба полностью безалкогольная и упорно нудел «горько!». Отец невесты был в шоке и всем своим видом оскорблял чувства верующих. А во время клятвы оскорблял по-вьетнамски. Я это понял и перевел Боре, тот захохотал. В общем, свадьба удалась.
Я рассказала о собственной свадьбе, на которой Вениамин зачем-то после загса потащил меня на руках через мост, хотя я активно сопротивлялась, но быстро устал и, отдыхая, усадил меня дрожащими руками на перила. Далеко под мостом текла бурная река. Я боюсь высоты. В общем, если бы свидетель не подхватил меня вовремя, это был бы очень короткий брак.
Танин папа наклонился ко мне и поцеловал. Осторожно, в щеку. И в губы потом тоже. И оказалось, что целоваться с ним так же хорошо и интересно, как разговаривать.
Но мы все равно до четырех утра в основном говорили. Я рассказала, что не знаю, кто мой настоящий отец, и маму об этом не спрашиваю, потому что она сейчас слишком счастлива для таких бесед. У Таниного папы, как выяснилось, в семье тоже все непросто.
– Моя мать из Воронежа, а отец – из Белграда.
– Из Белгорода? – переспросила я.
– Нет, из Белграда, он серб. Они с мамой познакомились по переписке, студентами. Была такая практика в странах Варшавского договора.
– И тебя они тоже сделали по переписке? Была и такая практика? – Где-то между поцелуями мы окончательно перешли на «ты». И под пледом теперь сидели вдвоем, а окно открыли настежь.
– Практически. Отец приехал в Союз, они встретились в Москве, и мама на него сразу за что-то обиделась. Она… мм… сложный человек, которого каждый может обидеть. Отец вернулся в Югославию, мать – в Воронеж. Обо мне она ему сообщила, только когда простила. Письмом, конечно. Мне уже было четыре года. Отец срочно примчался, дал мне свою фамилию и отчество, настаивал, что хочет общаться.
– И вы общаетесь?
– Да. Причем на английском. Оказалось, что папа не может выучить русский язык.
– Да они же похожи с сербским! Даже интонациями.
– Это отца и сбивает с толка. Он все понимает, но когда пытается говорить, путает слова, сбивается и злится.
– Так не бывает! – Я смеялась в голос.
– Хочешь, добью? Угадай, кто папа по профессии.
– Ну?
– Переводчик. Японист. Перевел на сербский всего Мураками.
– А-а-а! – Я выбралась из пледа, но не из рук Таниного папы. – А в его переводах нет слов «ошметки» и «плюхнулся»? В русском варианте – прямо через строчку.
– Не знаю. Надеюсь, нет. Папа у меня интеллигентный. Но его болезнь оказалась заразной, я сербский тоже не знаю. Зато Боря говорит с моим отцом на японском. Плохо, но уверенно.
В дверь кухни вдруг просунулась голова. Черная, носатая и кудрявая.
– Танька спит, – сказала голова. – Я за едой. Есть у тебя что-нибудь в холодильнике?
Я совершенно не удивилась. Даже не пошевелилась. Ну голова. Ну хочет есть. Ее можно понять. Если уж можно понять все остальные чудеса, происходящие сегодня со мной в районе парка «Красная Пресня».
– А вот и наша няня, – сказал Танин папа. – Заходи, Риббентроп.
– …а потом мы пошли в гости к этому Боре. И сидели там еще часа два, – рассказывала я на следующий день сестре Ж. – Боря живет в том же подъезде этажом ниже. Они, оказывается, квартиры специально рядом покупали так, чтобы на работу в клуб ходить пешком. Правда, Боря в клубе почти не появляется, а когда появляется, никто не верит, что он хозяин. Он когда-то выкупил у Лужкова аренду на пятьдесят лет вперед, но быстро потерял к идее интерес. У него много других бизнесов. Точно не поняла каких. Но квартира впечатляющая – длинная, как будто из двух состоит, дорогая-богатая, с вензелями и лепниной. Посреди комнаты лежит свернутый в трубочку персидский ковер и стоит огромная люстрища, как в Большом театре. На стене – картина Айвазовского, как утверждается, подлинник. На кухне – вилки из чистого серебра и мраморная скульптура коня в человеческий рост, на него полотенца вешают. Боря говорит не замолкая, а друг его только улыбается.
Сестра Ж., которая просто приехала смотреть кино, во все глаза смотрела на меня.
– Не замолкая, угу, – она покачала головой. – Не то что некоторые.
– Ну прости! – заламывала я руки. – Еще немного осталось. Танин папа тоже помимо клуба много всего делает. Сводит звук в своей студии. Помогает молодым группам. Концерты устраивает и гастроли. И на радио программу ведет о рок-музыке. Мне кажется, я ее даже слышала однажды.
– А могли бы мы его называть как-то иначе, чем «Танин папа» или «Борин друг»? Есть у него имя?
