Не тыква это была, а дыня. Высоченный и шумный Боря по прозвищу Риббентроп привез с собой ярко-желтую тяжелую дыню. А еще прошутто, моцареллу, страчателлу и мортаделлу. Кухня Нехорошей квартиры превратилась в филиал Италии в России, попугай Исаич крикнул «бр-раво!». Боря воспринял это на свой счет, загордился, засунул внушительный нос в наш припадочный холодильник и спросил, есть ли что-нибудь горяченькое.
Из потенциально горяченького в холодильнике оказался суп с фрикадельками, сваренный вчера мамой. Фрикадельки обрадовали Борю, словно Карлсона. Он потребовал себе большую тарелку супа, а сестре Ж. бесцеремонно приказал резать дыню.
Таня, войдя в нашу квартиру, застеснялась, замкнулась и спряталась за отца. Даже на Кузю, к которому приехала по собственной инициативе, поначалу не реагировала. Кузя растерялся и стоял на месте, не зная, как поступить. Я попыталась было развеселить девочку, задавая дурацкие вопросы, но она смотрела в пол и отвечала односложно. Тогда Танин папа сделал странное. Сказал детям: «Запрыгивайте!» Они мгновенно разулыбались, разбежались, прыгнули на него с двух сторон, уцепились, как коалы, и он потащил их в Кузину комнату играть в твистер.
– Левая рука, правая нога! – раздавалось оттуда, и за этим следовали взрывы смеха, детского и взрослого.
Боря-Риббентроп между тем доел вторую тарелку супа. Жозефина Геннадьевна Козлюк нарезала дыню, красиво разложила по тарелкам прошутто-мортаделлу и скомандовала Боре:
– А теперь ты достанешь из духовки брауни и разрежешь их.
Он ее послушался, хоть и покосился печально на оставшийся в кастрюле суп. Равенство полов было восстановлено.
Я все это время ничего не делала. Ну, суп только разогрела. А так – сидела себе за столом напротив Бори, подперев рукой щеку, и улыбалась, даже не пытаясь претендовать на роль хозяйки дома или хорошей матери.
Танин папа вернулся, а с ним – преображенные веселые дети. На столе уже стояло блюдо с огромным количеством брауни – старательный Борис порезал его на кусочки размером со спичечный коробок. Кузя и Таня быстро выпили чаю, сделали кораблики из мортаделлы, съели по пирожному и заторопились играть дальше, уже безо всяких пап.
Мы вчетвером остались продолжать итальянский пир. Боря сбегал на улицу: он забыл в машине пакет с чиабаттой и тремя бутылками – оливкового масла, пино гриджо и кьянти. Я достала неидеальные разномастные бокалы и поломала чиабатту – проявила гостеприимство. Танин папа, страдающий без музыки, нашел в необитаемой гостиной старый проигрыватель и несколько виниловых пластинок. «О, Matia Bazar! – обрадовался он. – Молодец Шишкин, хороший, наверное, художник был». Игла опустилась на пластинку, и вечер стал совсем итальянским, если не считать фрикаделек, которые Боря воровато вылавливал из кастрюли. Впрочем, слово «фрикаделька» тоже наверняка итальянское по происхождению.
Пока Боря ел, остальные могли говорить. И мы говорили – вспоминали детство, студенчество, работу, которую приятно вспомнить. Оказалось, что мы все вчетвером были на концерте группы Kraftwerk в 2004 году. Даже музыкально аполитичная я, которую взяли туда вместо загулявшей подруги, согласилась, что концерт получился крутой.
Дыня закончилась, а вино нет. Две исторические личности, Риббентроп и Жозефина, пошли курить на балкон.
И тогда мы с Таниным папой остались вдвоем. Но не бросились друг другу в объятия, как можно было подумать и как я успела себе намечтать, а замолчали. Будто бежали-бежали и споткнулись. Оставалось только дышать. И чтобы не дышать слишком громко, я спросила:
– Хочешь, покажу тебе Белую лестницу? Кстати, как тебя зовут?
Он благодарно улыбнулся и сказал:
– Гойко. Лестницу – хочу.
И мне стало все понятно. Конечно, Гойко – это имя, а не фамилия. А Гоша – уменьшительное. Гойко Митич – так звали югославского актера, игравшего американских индейцев. Говорят, он был очень популярен у старшего поколения.
– Все правильно, – сказал Гоша (уже не просто Танин папа). – Моя мама смотрела все его фильмы, и, кроме Гойко, не знала никаких сербских имен.
– И папа твой тоже Гойко?
– Нет, Горан. Но когда я родился, она, как ты помнишь, была на папу обижена и в честь него называть сына не стала бы. Лучше уж в честь Чингачгука.
– А Петрович…
– Фамилия. Правильно ударение на первый слог, но невозможно же это всем каждый раз объяснять. А до четырех лет, пока папа не приехал, я по документам был Гойко Петрович Максимов, с мамиными отчеством и фамилией.
– Максимов Гойко! Как будто грассирующий Максим Горький!
Мы снова нормально разговаривали. А потом и нормально обнимались на Белой лестнице, на черном диване, оставленном и продавленном предположительно художником Шишкиным и его возлюбленной. Ни дети, ни взрослые, ни даже попугаи нас не беспокоили. Казалось, на Белой лестнице время останавливается, а пространство захлопывается, закрывается от чужих глаз.
– Хорошее место, – заметил Гоша. – Здесь так спокойно.
