Жили мы между тем хорошо и весело. Часто ходили в театр по входным билетам, реже – в кино и кафе, с каждого заработка покупали друг другу маленькие подарки. Бравировали неудачами и соревновались, кто из нас ниже пал. Я считала пиком своей карьеры работу секретаршей у вьетнамского бизнесмена, продававшего противотуманные фары. Офис у него был в зеленом сарайчике на диком севере Москвы, и однажды по дороге туда я заблудилась в зарослях борщевика. Антон тем летом работал няней у рыжей лохматой морской свиньи по имени Чак Норрис. Знакомые знакомых уехали на два месяца к морю, и Чака надо было кормить и содержать в чистоте. Ключ от их квартиры в Лефортово, что примечательно, нужно было каждый раз брать у соседки, согнутой пополам старухи, а потом ей же сдавать. Так знакомые знакомых хотели обезопасить свое жилище – чтобы никакие студенты у них не ночевали и не показывали свину плохой пример. Почему они не попросили соседку кормить Чака или не отдали его Антону в общежитие, не знаю. Возможно, свинья была против.
В конце августа вьетнамец меня неожиданно уволил. Пряча глаза, объяснил, что его жене не нравятся мои короткие юбки, а она как раз беременна. Жену я видела всего раз, юбками ничего лишнего сказать не хотела, но в тайне обрадовалась – прогулки по борщевику меня порядком утомили. Я получила деньги и поехала в общежитие. Ночевать мы должны были у Антона в комнате – последний раз перед возвращением его соседа. По дороге я купила в одной палатке курицу гриль, а в другой – два глянцевых розовых помидора. Хотела отпраздновать мое увольнение, зарплату и окончание лета. Пришла, накрыла стол и села ждать Антона.
Курица остывала, радость меркла, а он все не приходил. Мобильный – мы подарили друг другу одинаковые дешевые телефоны на дни рождения – был выключен.
Антон вернулся в час ночи, веселый, непривычно довольный, с сумасшедшими, полными энтузиазма глазами. Схватил меня на руки прямо на пороге:
– Ты не поверишь, Нафаня!
Он меня так звал, Нафаней. Когда очень любил.
– Меня взяли на работу! На телевидение! Корреспондентом! Это новая программа расследований, выходить будет на втором канале, ее делает маленькая независимая студия. Помнишь оператора Пашу, мы с ним на стажировке ездили снимать сюжет про мытье коров, смеялись еще? Он же из Воткинска. Теперь работает в этой студии. Запомнил меня, порекомендовал. Сегодня было собеседование с руководителем программы, умный такой лысый мужик, и я ему вроде понравился. Испытательный срок – три месяца. Корреспонденты сами разрабатывают темы и пишут сценарии! Серьезная журналистика, Нафань! Мне повезло наконец-то!
Я сидела у него на руках, обнимала за шею, целовала глаза, любовалась им. Мой прекрасный мальчик, долго искал, настрадался. Как давно я не видела его таким счастливым – наверное, никогда.
А моя жизнь с той ночи изменилась. Закончилась сказка про девочку, которая однажды пришла с учебником и исполнила свою мечту. Как я сейчас понимаю, последний раз в эпохе Антона я была счастлива, когда покупала ту злополучную курицу. Мелковато, да.
Начался учебный год – у меня и работа – у Антона. Он теперь почти всегда был там. В командировках, на летучках, на интервью, в кадре. Не со мной. Мы редко ночевали вместе. Во-первых, панка Митю отчислили из университета, а вместо него в комнату заселили двух первокурсников-домоседов. Во-вторых, ночами Антон теперь писал сценарии. А я писала за него рефераты – не хотела, чтобы его тоже выгнали. Он благодарил, говорил, что его Нафаня – самая лучшая. Но потом быстро переходил на телевизионный сленг: синхрон, закадр, стендап. Я слушала и злилась.
Я вообще тогда стала очень злой. И подозрительной, и ревнивой. Запоминала все обиды, все нарушенные обещания и обязательно предъявляла счет. Особенно меня бесили его командировки. Когда Антон после долгого отсутствия приходил ко мне, неосторожно радостный, и пытался поцеловать, я отстранялась от него, выходила в коридор и там зачитывала полный список претензий. Столько-то раз не позвонил, хотя мог. Столько-то раз недостаточно тепло ответил на мои сообщения. Завтра опять идет на летучку, где наверняка встретится с Этой Лизой – так звали второго корреспондента, к которой я ревновала с особым рвением.
Он оправдывался, довольно подолгу. Потом замолкал. Потом уходил. Я бежала за ним по коридору и просила остановиться. Он не спорил, разворачивался, раскрывал объятия. Я просила прощения, а затем – жениться на мне, желательно завтра. Он терпеливо объяснял, что пока не готов, и испытательный срок на работе еще не закончился. Я кричала, что сама чувствую себя на испытательном сроке – будто не гожусь ему в жены, не то что Эта Лиза. Он снова уходил и уже не реагировал на призывы вернуться.
Я бежала в свою комнату, кидалась на кровать, рыдала. Ненавидела себя такую, не узнавала, но не могла остановиться. Майка гладила меня по спине, Лисицкая молча делала чай и сердито капала туда бальзам. Потом мы с Антоном мирились, что-то обещали друг другу, но он опять уезжал, и все повторялось заново.
