Холодным субботним утром я шла от метро «1905 года» в сторону квартала модных кафе. «Давай позавтракаем вместе», – сказал Антон, и я, конечно, согласилась: «Хорошая идея!» Кролик удаву наверняка то же самое отвечает. Я шла и дрожала – то ли от мороза, то ли от волнения и страха, то ли от злости на себя. Встать в субботу в восемь утра, чтобы позавтракать на другом конце города, – идея лучше некуда! На Мантулинской улице мне нужно было повернуть налево. Клуб «22.20», Гошин дом и дуб оставались справа.
Кофейню, в которой захотел встретиться Антон, я нашла почти сразу, хотя у нее была малозаметная вывеска и темные стекла. Нашла и встала у двери соляным столбом. С ужасом поняла: не войду, ни за что. Ноги подкашивались, сердце билось где-то в горле, а перед глазами расплывались написанные на доске мелом малопонятные слова «лавандовый раф». Имя бариста, наверное.
Господи, что я здесь делаю, а?
Я тронула деревянную ручку двери – скорее чтобы не упасть, чем войти. Развернулась и приготовилась бежать. Но дверь открылась, и за локоть меня, все-таки падающую, подхватил Антон. Бородатый и в клетчатой рубашке.
– Привет! – сказал он. – Не уходи, ты правильно пришла.
Я хотела возразить, но вовремя поняла: он имеет в виду, что я пришла в правильное кафе, а о моих сомнениях и планах побега не знает. Поэтому я просто сказала «привет» и шагнула внутрь. Сдалась.
Внутри оказалось много народа – удивительно для такого раннего часа в субботу и для такого неприметного кафе. Публика была яркая, красивая, жизнерадостная, хорошо одетая и уверенная, что лавандовый раф – это очень важно. Мне снова захотелось исчезнуть.
Но Антон провел меня к угловому столику у окна, взял мою куртку, аккуратно повесил на вешалку. Подвинул мне кресло, сам сел на деревянную табуретку. Потом вскочил вдруг, наклонился и порывисто меня обнял.
– Как же я рад! – сказал он. – Я тебя через стекло заметил. И сразу узнал! Ты совсем другая и все равно такая же.
С тех как мы расстались, я приобрела 10 кг жизненного опыта и перестала краситься в блондинку. А он, если не считать бороду и смелую клетку на рубашке, почти не изменился.
– Я тоже рада, – честно ответила я. – Но очень хочу кофе. Меня, знаешь ли, по-прежнему тошнит по утрам.
Глаза Антона округлились, и я вспомнила, что последний раз он видел меня беременной.
– Нет-нет, – замахала я руками. – Мне всего лишь нужен кофеин. Не выспалась, я же поздно ложусь.
– Да нет, я просто думал, что ты жаворонок, – улыбнулся он, будто извиняясь. – Выбирай, конечно, кофе.
И положил передо мной меню, полное волнующих слов: лунго, харио, аэропресс.
Он меня помнит, но совсем не знает – поняла я. Для Антона я как это меню – вроде бы буквы знакомые, но что они означают, когда складываются вместе, ни черта не ясно.
Конечно, раньше я казалась ему жаворонком. Просыпалась, когда просыпался он, жила в его ритме, старалась дышать потише и с ним в унисон. Это было легко и совсем не больно – любовь действовала как анальгетик. А потом прошло семь лет, и я так же легко согласилась встретиться с ним в несусветную рань после двух часов сна. На автомате, по привычке – привычке любить Антона и зависеть от него. Он и не знал, что меня тошнит от недосыпа – откуда ему это знать, разве в 20 лет можно вообще произнести слово «тошнит» при любимом человеке!
Я поняла это все, пока читала меню и выясняла, что некоторые кладут в кофе огурец.
– Капучино, – объявила я. – Самый большой. Без огурца.
И захлопнула бы меню, если бы оно было книжечкой, а не листом шершавой бумаги, пришпиленной к деревяшке.
Когда мне принесли кофе, мы наконец стали разговаривать. Неловкость пропала, страх ушел. Но у меня было странное ощущение – что я одновременно участвую в беседе и вижу ее со стороны. Как будто я отправила на встречу с Антоном своего официального представителя, который задает вопросы, выслушивает ответы, правильно реагирует на все реплики, вовремя улыбается, кивает головой, рассказывает о себе. А в это время я, настоящая Антонина, вишу над столиком невидимым облаком и наблюдаю. И грущу.
Мой официальный представитель слушал Антона.
