— Конечно, предлагаем, Клавочка! Один может целый дом присматривать, так как больше ничем не занят, другой в миру керосином торгует, а это от крыс полезно. Третий предлагает крышу переделать. Так что все в ваших руках!
— Про руки это вы к месту говорите, — пожевав губами, вставила свое веское слово Нина Васильевна, — чтоб не тягал домовой ваш все, что плохо лежит. А то некоторые так мучаются, дом приходится менять!
Галина сразу посуровела и пошла в атаку на непрописанную, а, значит, вовсе бесправную старушенцию:
— Вообще, это про вас здесь милиция ходила! Наш домовой — это ум, честь и совесть всего "Иглостара", а, если вы намекаете на пропавшие медные завитушки в подъезде, то платите сначала за пользование жилым помещением. Меня интересует мнение только тех, кто на него имеет постоянное право согласно паспортному столу.
— Ну, по мне, лишь бы добрый был и не шалил по ночам, — мадам Поленко повернулась к Нине Васильевне, примиряюще взяв ее за руку. Старушка быстро-быстро закивала, а тетя Галя вновь заулыбалась и погрозила пальчиком:
— Все-то мы, женщины, не по уму выбираем, все-то прощаем. Это же не муж, а смотритель всего дома, а это должность, ответственность, материальная, в том числе! Так что пойдемте, проголосуем вдумчиво и свободно.
Клавдия было хотела надавать Гале советов относительно правил поведения с домовыми, рассказать о проверенных трюках с вазами конфет и молочными блюдечками, когда лифт бесшумно распахнулся и в проеме показалась бледная физиономия Федора. Он выбил зубами особо ярую лезгинку, а потом почти крикнул на мадам Поленко:
— Теперь уж вы не отвертитесь! Там народ уже подтягивается, все видели.
Женщины наперебой затараторили, явно заинтригованные настроением обычно пресного Фёдора. В многоголосом галдеже не сразу удалось выделить главное: там внизу, около лестницы, граждане обнаружили поразительную находку.
То был хозяин Клавиной квартиры, и его было не узнать.
— И пишет он еще, что в чужой стороне всегда вспоминает тебя, дед, низко кланяется и не забывает по твоему совету есть на ночь чеснок от всех их лихих болезней. Вот какой у нас с тобой, старче, внук вырос. Загляденье, а не внук! — жена Финогена Семеновича склонилась над письмом и украдкой смахнула слезу. Завхоз сидел напротив за самоваром, на котором по-старинному собрался в гармошку сапог и висела нитка с толстыми, глянцевыми баранками. Всегда жесткий и безучастный взгляд Финогена был подернут каким-то светлым, мечтательным умилением и вся его грузная фигура дышала покоем. Первый его внучек, затейник и непоседа Алексашенька, выбился-таки в люди, оседлал непокорные науки сначала на суровой к неточностям Неметчине, а потом и в Англии, где на голову обошел своих однокашников и с отличием закончил какой-то мудреный Оксфорд. Стариков своих блестящий юноша не забывал, писал им исправно и неустанно благодарил деда за все его старания и советы. Писал, но в губернскую глушь не показывался, поэтому присланные с оказией его портреты и открытки с видами тщательно Марфой собирались и подклеивались в альбом, а письма зачитывались до ветхости. Вот и сейчас супруга по десятому разу разбирала деду нынешнее послание Алексашеньки:
— Даже недруги и злопыхатели прежние мастерство его признали, так как нет ему равных в Европе, а, может, и во всем мире в искусстве взлома сетей. Не знаю, что за диво такое, дед, но, видимо, очень великое достоинство. Мальчик-то весь в тебя, ученый да смекалистый.
Финоген как-то застенчиво улыбнулся в бороду и перекрестился. Слава Всевышнему, услышал его беспрестанные молитвы и отвадил мальчишку от плохого! Нет ему теперь печали, выучился, вырос, живет в достатке и даже в роскоши, перебил своих отца и деда во всем.
— Ну, почитай еще, Марфушка! Что он про жизнь свою пишет, не болен ли, не хандрит в их туманах англицких? Не томи уже, вдруг его на что вразумить надобно?
— Успокойся, старый, да он нас двоих вместе разумней. Все уже прочитала тебе, ты еще когда первый самовар ставил. Вот, пишет он, что все время посвящает занятиям и совершенствованию в науках, а для крепости тела увлекся английской гимнастикой "бокс". Очень пользительна и стойкости ему добавляет. А свободен Алексашенька бывает нечасто, в праздности не шатается. Хотя ты, дед, театров и маскарадов не одобряешь, ходил он на представление, в синему. Называется "Побег из Шоушенка". Очень подивился действу и хочет не менее известным стать, чем главный герой. Не пойму, что такое.
— Темная ты, Марфа, а ведь в школу ходила, пусть и сельскую. Как не поймешь? Это Алексашенька у нас, как всякий господский отпрыск, революционными идеями прельстился, вольнодумствовать стал. Я бы не посмотрел, что ему двадцать с лишком, разложил бы на лавке и выпорол!
— Да что ты такое говоришь, Финоген Семеныч? Зачем на внучека напраслину возводишь? Разве может наш Алексашенька в этот омут попасть, ни в жизнь не поверю, — Марфа вся побледнела и приложила руки к лицу.
