Даниэль провел их к двери пятой по счету камеры со стороны улицы. Аско быстро открыл ее. Все столпились перед дверью. Несмотря на то что окно было маленьким, в камере оказалось неожиданно светло. Внутри никого не было. Пол посредине был застелен полосами коричневой оберточной бумаги, под которой обнаружилась рыхлая земля — свидетельство того, что это место недавно засыпали. Раскоп был примерно того же размера, что и во дворе церкви.
Они в изумлении окружили отверстие в полу. Аско перебирал волосы на голове.
— Засыпали, — кивнул он в сторону раскопа и тут же вспомнил, как накануне наблюдал в бинокль за окном камеры.
— Должно быть, подвал оказался изолированным, когда здесь строили камеры, — пояснил Мейер. — Само здание Гауптвахты возвели за тридцать лет до этого, в 1843 году.
Профессор подошел к окну и выглянул наружу. Рядом на повороте визжал трамвай. Поток транспорта полз мимо Гауптвахты по мощенной булыжником мостовой исторического центра Хельсинки.
— Первый Наринкка находился именно тут, — сказал Мейер. Было ясно, что в нем проснулся историк. — А может быть, наши предки спрятали что-то здесь и оставили грядущим поколениям своего рода послание, которое потом приняли за вымысел?
Аско попытался размышлять логически и реконструировать ситуацию. Интерес Ежа и его подельников к Гауптвахте, по-видимому, был удовлетворен. С бытовкой во дворе церкви, вероятно, та же история. Это означало, что кладоискатели либо нашли то, что искали, либо нет. В любом случае Аско отставал от них на шаг или даже на несколько. Копатели знали, что делают, поскольку как минимум один из раскопов точно попал в цель.
Аско решил, что заново раскопать яму в здании Гауптвахты можно будет и потом. Он сделал знак Даниэлю и Мейеру и покинул камеру.
Они снова перешли Сенатскую площадь и продолжили путь к историческому факультету.
Прощаясь, Аско протянул Мейеру визитную карточку. Это не была в прямом смысле слова визитка, поскольку на ней значился только телефонный номер.
— Позвоните, если вам придет в голову что-то, связанное с этой ситуацией. И помните, что…
Аско не закончил фразу, но заметил, что лицо Мейера вытянулось — ему явно не понравился намек на то, что следует держать всю относящуюся к делу информацию в тайне. С Яновски они расстались перед Свято-Троицкой церковью. Даниэль пристально посмотрел на Аско сквозь облачко пара, поднимавшегося от его дыхания.
— Даниэль, если хочешь тоже участвовать в расследовании, то твоя помощь пригодилась бы, — начал Аско. — Можешь выяснить, нет ли в городе приехавших из-за границы ортодоксальных евреев? Подумай, чем они могут тут заниматься, где поселились бы, с кем, вероятнее всего, поддерживают связь, откуда берут свою еду. Ну, не мне тебя учить. Не броди вокруг этих раскопок, можешь привлечь внимание. И сразу сообщай мне обо всем.
Даниэль не успел ответить, как Аско размашистым шагом уже заходил во двор церкви. Даниэль на минуту задержался на улице. Если бы Аско не пригласил его участвовать в расследовании, он попросился бы сам. Это дело странно волновало его, будило смутные ощущения, никак не связанные с рассудком. Пока что Даниэль решил привести в порядок мысли и все остальное — ведь он так и не вымылся после того, как спускался в раскоп.
Аско направился прямо в бытовку и открыл дверь. Ему нужно было убедиться, что сюда после их ухода никто не наведывался. Кроме того, он хотел еще раз осмотреть помещение и удостовериться, что ничего важного не осталось незамеченным. К тому же бытовка была тем местом, откуда он мог поговорить по телефону, не опасаясь быть подслушанным.
В помещении никого не было, и, похоже, тут ничего не изменилось с тех пор, как они ее покинули. Заглянув в яму, Аско заметил, что песок еще больше осыпался, но сундук, стоящий на дне, все-таки оставался виден.
Аско достал телефон и нашел номер Нюмана. Если он настроится на то, что Нюман без энтузиазма отнесется к его просьбе, то так и случится, подумал Аско. Поэтому, прежде чем позвонить, он постарался отбросить предвзятость. Этим навыком он овладел после исчезновения отца. Аско приучил себя выкидывать из головы плохие предчувствия и думать, что ничего не изменилось, что все точно так же, как если бы отца не было дома всего один вечер. Он выметал из памяти те бесчисленные дни и ночи, число которых все увеличивалось, когда отца уже не было с ними. И это удавалось ему на удивление хорошо до тех пор, пока на камнях у воды не нашли отцовский бумажник. В тот же вечер они пошли искать это место. Он помнил всё до мельчайших деталей: октябрь, юго-западный ветер швыряет ледяные волны Финского залива на серые камни, которые блестят в холодном свете фонарей, освещающих проложенную рядом прогулочную дорожку.
