Но сначала у него встал. Взмыл, уперся в дно ноутбука. Колдун спешно покинул геймплей и, не попадая по клавишам, загуглил: фтшьу екфз зщкт. Чертова русская раскладка! Догадливый поисковик его понял. Юноша нащупал флакон жидкого мыла. Экран погас. Владя еле сдержался и не заорал. От разочарования, да и от боли. Лет с шестнадцати он не испытывал столь острой нужды пехнуть. Он едва сознание не потерял, когда его взяли за член. Кто — неважно. Он терся тощей спиной о мягкие налитые груди и любил. Впервые за двадцать три года.
***
— Пьете давно? — Федя проверял рефлексы Волгина: молоточком по коленке, айфоновым фонариком в зрачок.
— Со школы.
— Запой давно?
— Нет у меня запоя. Плесов, халера…
— Помер два часа назад, — оповестил гражданина товарищ майор.
— Тю! Помер и не сдох? — Василич покачал головой. — Упырюга! То-то он мне мороженым показался, и вялым как… — ВВ глянул на Анфису. — Вчерашний пельмень.
— Занятная образность речи, — констатировал ФМ. — Нетипичный делирий.
— Сам ты! — обиделся Василич. — Дебилий, Масква!
— Я не из Москвы.
Карман Финка издал звук. Финк достал толстый смартфон, прочел сообщение и присвистнул.
— Племяш Рузского жену зарезал и в лес утек. Голый. — Полиционер повернулся к Федору. — Едем.
Федя устал. Его лазанью экспроприировали, итальянское настроение испоганили береньзеньским духом. Он решился на протест:
— Думаете, раз я временно бюджетник, я автоматически за родину и сталина? Обязан слушаться вас?
— Да! — Волгин топнул пяткой сорок шестого размера. — Власть народу! Нафиг мусарню!
— Если тебе, народ, дать власть на полчасика, ты нас всех укокошишь к Евгении Марковне! — прикрикнул Евгений Петрович. — А ты, оппозиция, невинной не прикидывайся! И родственнички у тебя не
— Мои дед и отец — ученые, — возразил ФМ.
— Дед твой совковый лауреат, значит, в системе был. Батя МГИМОшник, значит, шпион. Ну и ты, уточки-стаканчики. Школа с золотой медалькой, учеба на бюджете в понтовом ВУЗе, стажировка в мажорской клинике. Весь твой либерализм — массовые гуляния!
Федя позволил спровоцировать себя на конфликт. Отзеркалил агрессию.
— Что, майор, проштудировал досье? Молодец, пять… тысяч тебе премия от жуликов и воров!
— Не платят за тебя, не обольщайся.
— А, так ты на добровольной основе с биографией моей ознакомился? Стесняюсь спросить: заняться нечем?
— Ты понимаешь, где ты, чувак? — Блеклые голубые глаза Финка, казалось, еще чуть выцвели.
— Понимаю, по запаху. — Мистер Тризны уже досадовал, что затеял конфликт с этим смахивающим на диковинную помесь рептилии и хаски ментом. Слиться бы аккуратно, обнажив некомпетентность и тупой детский энтузиазм.
— Здесь своя песочница… болотница. И про каждого хмыря, что тут нарисовывается, я выясняю все. У меня статистика по тяжким самая низкая в области. Изнасилований, педофилии и «домашки», считай, нету!
— Фальсифицируете статистику?
— Неа. Выясняю все про каждого хмыря, что тут нарисовывается.
— У вас хмырь жену зарезал! — вспылил Федя. — Только что!
— А чего я тебя с собой зову?! — Майор закурил. Долго терпел. — Ради общества твоего? Подозреваемый — племяш Рузского, сын…
— Гниды! — вякнул Василич.
— Гниды, — подтвердил Финк. — Селижоры сынок. Владя Селижаров, ботан-троечник, в жизни воробья не пнул! Надо его осмотреть, раскопать, что с ним стряслось! Какого хуя он на супружницу попер! Прости, Анфис.
— Вы за слова не извиняйтесь, дядь Жень. Вы моего папу ищите!
— Herra, anna minulle voimaa («Господи, дай мне сил» — финск.), — пробормотал полицейский.
Федя задумался: почему мент с русским именем-отчеством, российской ментальностью и немецкой фамилией ругается/молится на карельском/финском? Интересный тип. Весьма.
— Едем. — Тризны накинул куртку из эко-кожи поверх свитшота оппозиционного политика N.
— Последователен ты, парень! Кремень! — съехидничал Евгений Петрович. — А ты, Волгин, у меня под статьей ходишь! — погрозил он слесарю. — Сволочей в нашей стране хуярить он решил! Это привилегия. И даже — не моя.
Мелькали собаки, старики и склады. Аптеки, оптики, заборы из бетона и профнастила, мусорные пустыри. Майор Том водил лихо, как Мика Хаккинен и Кими Райкконен (сядь они за баранку «бобика»).
— Георгий Селижаров. Селижора. Выжил в девяностые и не переобулся. Он на войне, — информировал Федю Финк.
— С кем?
— С мелкими оптовиками, браконьерами, с пацанами, которые толкают «соль для ванн».
— Кто не отстёгивает?
— Ага. И с бабами, кто не дает. — Петрович скрежетнул зубами. — Я дочь в одиннадцать лет отослал к семье жены, в Хабаровск. Красавица росла. Теперь она меня знать не желает. Теща нашипела, что я их бросил. Откуда в бабах яд, а?
— Не называйте женщин бабами, — порекомендовал психотерапевт. — Многие девушки сегодня увлечены феминизмом. Извинитесь перед дочерью, объясните ситуацию, признайте, что не сделали этого раньше, так как считали ее ребенком.
— Она в одиннадцать лет не ребенком была?
— Сколько ей?
— Пятнадцать.
— Когда бомбу обезвреживаете, вы ей командуете «Отставить взрыв!» или по инструкции действуете?
— Ясно. Разминирую дочь.
