В 14 часов началось прочесывание нежилых домов. Оперативники осматривали бук вально каждый угол пустых комнат, кухонь, кладовок, обшаривали чердаки и подвалы. Оружие при этом было постоянно наготове. Автоматами и собаками бойцы смертельно напугали нескольких бомжей, которые, опохмелившись с утра, заснули и прозевали начало облавы. К семи часам вечера осмотр был закончен.
К вящей радости бомжей оперативники раскурочили несколько забитых квартир на первых этажах. Опрашивать бродяг почти никто не догадался. Только часов в пять пришел запрос от генерала: «Ведется ли опрос?» Тогда спохватились, но бомжей к этому времени в домах практически не осталось. Только на одном довольно сухом чердаке обнаружился спящий старик, почему-то сразу назвавший свою фамилию — Аршинников, который долго не мог понять, чего от него хотят, но в конце концов, устрашенный перспективой потерять теплое местечко, сказал, что слышал от своих товарищей о неком придурке, который продолжает жить в одном из выселенных домов. Придурок этот — субъект якобы вредный и злобный. Живет один и в дом свой, хоть он и пустой, никого не пускает. Сам старик туда не совался и не знает, где обретается придурок.
— А чего я туда пойду? Хрен этот, говорят, не одному нашему шею свернул.
— А где же обитает тот злобный-то? Хотелось бы на него взглянуть!
— Этого никто не знает! — убежденно ответил старик. — Те, которые знали, их уже в живых нету!
— Близко, значит, это отсюда, раз молва такая идет?
— Не-е! Если бы близко, я бы отсюда ушел! Зачем мне жизни лишаться? Я маленько выпью, сразу и жизнь люблю!
Большего добиться от старого завшивевшего философа не удалось.
Около восьми часов операция закончилась.
Собаки, которым дали понюхать старый пиджак психолога, с лаем рванули в ближайший подъезд, поднялись на чердак, но на крыше потеряли след, смытый ночным ливнем.
Судя по всему, Выродок, неся на руках психолога, ушел по крышам.
«Вполне возможно, что и живет ОН в обычном заселенном доме, — подумал генерал, — а убивать ходит в подвалы».
Днем в одном из киосков была куплена только одна кассета. Маячок довел наблюдателей до дома на улице Восстания. Тут же был отдан приказ о проверке объекта. Выяснилось, что жил здесь парень-студент лет двадцати с матерью. Впрочем, кассету он в тот же день вернул обратно в киоск.
На следующий день после облавы была куплена еще одна кассета. Оперативница доложила, что покупатель — субъект с длинными светлыми волосами, на затылке перехваченными тесемкой, со светло-русой бородкой, в тонированных очках.
Маячок показал, что объект вошел в подворотню метрах в трехстах от рокового двора и минут десять находился в одном из домов. Генерал приказал немедленно начать операцию по окружению дома. На канал Грибоедова рванули машины с бойцами ОМОНа и СОБРа. Все были почему-то уверены, что на этот раз что-то будет! Но за несколько минут до прибытия бойцов на место опер, следивший за маячком, передал командирам отрядов по рации, что маячок снова начал движение и через пару минут сигнал замер, стал устойчивым.
Машины подъехали к дому, бойцы в масках, камуфляже и полном вооружении, до смерти напугав прохожих, выскочили из машин и… когда опер-слухач дал наводку, командир одного из отрядов обнаружил кассету. Она лежала в урне рядом с подворотней, куда накануне въехал преследуемый фургон.
Вроде замкнутый круг! Ведь здешние дома все были обшарены! Но, с другой стороны, только что сигнал маячка шел из другого двора, того, что находился все в тех же пресловутых трехстах метрах от этого!
Журналист, который все это время сидел в аппаратной вместе с генералом, не выдержал.
— Я поехал! Я ЕГО нюхом учую!
Генерал начал было возражать, сказал, что уже дал приказ начать обыск тех домов, откуда первоначально сигналил маячок, и, следовательно, бойцы справятся без него.
Но Любомудрова было не сломить. Он примчался на служебной «Волге» на канал Грибоедова, когда оперативники с собаками обходили очередной дом в дальнем квартале от того, где была оставлена машина.
Журналист вошел во двор, осмотрелся. Пустота, горы мусора, заколоченные окна.
Бойцы, чертыхаясь по поводу бессмысленных, по их мнению, поисков, собирались в центре двора. Собаки стояли спокойно, будто все происходившее к ним отношения не имело, как бы говоря: «Дело, конечно, хозяйское, но вообше-то здесь никого нет!»
Любомудров не стал ждать, когда бойцы осмотрят второй двор, и решил просто пройтись по всем дворам, посмотреть, куда можно выйти.
Но в отличие от собак ему было явно не по себе. Непонятное беспокойство заставляло его совершать бессмысленные на первый взгляд поступки. Невзирая на недовольство ребят в камуфляжной форме. И чем дальше забирался он во дворы, тем все хуже становилось ему. И в то же время возникал совершенно необъяснимый подъем. Жуткие, но сладостные видения временами возникали в его пылающей голове. Встряхнувшись, он брал себя в руки, но потом опять неведомая сила тащила его дальше.
