Стало тихо-тихо, и я увидел их. Они стояли плотной толпой, в два ручья: по левую руку – все ушедшие родственники по линии отца, по правую – по линии матери. Тех, кто был в первых рядах и кого я знал при жизни, я, естественно, узнал. Но и тех, кто дальше, я, как ни странно, тоже стал узнавать. Это были мои прямые предки, прапрапрабабушки и прапрапрадедушки, и их было много. Их было так много, что они заполнили все пространство с обеих сторон от меня и за спиной. И они все внимательно на меня смотрели. Взгляды их были наполнены интересом, любопытством и чем-то еще. Я все никак не мог понять, что именно их привело. Я не почувствовал ни любви, ни ненависти. Они стояли и смотрели, и в какой-то момент я понял, что они просто показывают себя мне. Смотри: мы были, мы есть, мы твой род, мы твой клан. Нас миллионы. Их действительно было очень много, представителей множества народов и наций. Это была мимолетная встреча, но она осталась в моей памяти на всю жизнь.
Я проснулся после операции. Третье сентября, на улице плюс тридцать, я лежу в реанимации, в ноздри мне вставили шланг с кислородом, в венах стоят катетеры. Медленно, капелька, за капелькой, мне вливают чужую кровь. Она смешивается с остатками моей, запуская процесс выздоровления и моего изменения. Об этом я думал в последнюю очередь, а пока мне хотелось дышать. Экскурсия легких была ограниченной, боли не было, если дышишь в полвдоха. Я оглядел палату. Рядом лежал молодой парень. Он еще не вышел из наркоза, но в отношении этого человека мне все стало ясным, как божий день: жить от силы пять часов. Веселая кудрявая голова второго пациента всем свои видом давала понять, что человек помирать не собирается. Вот какой интересный бедолага, подумал я, похоже приключений у него было много, не в первый раз в реанимации. Я тогда плохо контролировал свои мысли, и они лились каким-то тягучим потоком: «Странно, а чего так долго шла операция? Там делов-то – вскрыть, ушить сосуд и зашить. Чего они копались 5 часов? Стоп. Я ж в наркозе был, а помню. Наверное, анестезиолог держал на минимуме. Но все равно, не должен помнить. Ладно, потом разберемся».
Пришла симпатичная медсестра. На вопрос «Почему так долго оперировали?» эта простушка, решив, что я отчасти в курсе событий, что кто-то успел поделиться со мной информацией, ответила:
– Так иголку же уронили. Долго искали.
– Вот же ж! Интересно, они там больше ничего не забыли?
– Вроде нет.
Ох, как хочется вдохнуть побольше воздуха. Медсестра вколола какой-то наркотик. Я вздохнул во всю грудь и уснул. Проснулся от хрипа первого пациента. Он прохрипел и затих. Все, полетел парень по делам. Счастливой тебе дороги. Кудрявый уже очухался и повернул свой одуванчик в мою сторону:
– Что он там, готов?
– Да, надо бы медсестру позвать, а я только шептать могу.
– Я сейчас сам позову.
Кудрявый явно недооценивал свое состояние. Его тоненький шепоток – ссссестраааа! – не услышал никто, кроме меня. Я опять погрузился в какое-то дремотное состояние. Проснулся от металлического лязганья каталки. В палате нас осталось двое. Кудрявый был весел. Он получил свое очередное ножевое ранение. Второе за месяц. В нормальном-то состоянии он был страшным болтуном, а здесь, даже в состоянии, близком к обмороку, умудрился меня достать. Он задавал вопросы, а я не мог ответить. Каждый ответ – дополнительный вдох, а это больно. Я сказал ему: не спрашивай, лучше про себя говори.
Я засыпал – он говорил, я просыпался – он говорил. Он был отчаянным парнем. Первый срок – в армии, полтора года дисбата, потом еще. И причина всех его бед – личная конфликтность, в основе которой – борьба за справедливость. Вот и сейчас он тут лежит с отверстием в животе, полученным в борьбе за справедливость. Первые восемь часов после операции ко мне не пускали ни жену, ни детей, ни родителей – наверное, пытались отгородить от общения и эмоций. Но этот только что умирающий парень утомил меня до такой степени, что я попросил выписать меня в обычную палату. Мне сказали: там нет кислорода. Но здесь его тоже не было: этот болтун просто выжигал его напалмом своей энергии. Наконец, ко мне пустили Наталью. Она вошла и побледнела.
– Ты как?
– Все нормально, не волнуйся.
Она молча достала зеркало из сумочки. На меня смотрел совершенно незнакомый скуластый мужчина с какими-то безумными провалившимися глазами и с огромным носом. Я был страшен, как никогда: «Ничего, зато я видел всю родню. Все будет хорошо».
