Голос, который я всегда считал мягким, звучит невыразительно и вяло. И все-таки я умудряюсь различить в нем нежность – ко мне, пусть скомканную, не для посторонних…
Когда Игорек уходил от меня в Шереметьево-2, неужели я любил его меньше?
Меньше…
Я любил его иначе.
Тамара ускорила шаг. Мы расходимся, к общему удовольствию: я и он вслед за ней. Я – стремительно, словно по делу.
В этой школьной шараде мне подсунули Мандельштама… который наставлял А.А.– правда, посмертно (год на земле стоял двадцать второй, то есть шестой стоял год после второго пришествия!): задача в том, чтобы гуманизировать двадцатое столетие, чтобы согреть его
Но не мандельштамовед же так диковинно шарадит!
Да, ошаражен! Слов нет!
Только не путать время с пространством. И все-таки я решаю бежать. Насколько хватит дыхания.
Вот и тамбур. По-моему, в нем я не был еще. Спичка брошена. А окурки?.. Дальше! Дальше… книгоотсек, все такой же! Интересно, здесь есть вагон-ресторан? Вот уже и одышка… Не смотреть никуда и не вслушиваться, даже если и Анин голос! С ней все ясно – навязчивость, бред… связь-повязанность с первым мужчиной, что свидетельствует только о ее чистоте и, прости, дорогая,– о малолетстве. Когда я вместе с Блоком влюблялся в Л.Д., я не знал еще Ани. И знал, уже знал ее – Любой.
В этом тамбуре даже тепло… Или я разогрелся? Чуть меня не убила… отбросила дверью – конечно, Тамара. Мой поклон ей. И – дальше! Не знаю куда.
Плач. Анюшин? Навзрыд. Где-то рядом. За первым же слоем книг. Я сворачиваю – здесь тупик. Анин плач еще ближе!
– Аня!
Всхлипнула. Стихла.
Чтоб увидеть ее, надо вытащить несколько книг! Как же просто. Да, под мышкой брошюра! Я забыл о ней…
«ВЫСТАВКА ПРОИЗВЕДЕНИЙ ВСЕВОЛОДА УФИМЦЕВА
(1956—1989)»
А сейчас какой год?
Все они ведь не знают!..
Или Аня нашла? Она плачет об этом? Стоп! Ведь мы познакомились с Аней именно в этом, в восемьдесят девятом…
А сейчас?!
– Аня!
– Что?
– Ты одна там?
– Я там с тобой. Только этого не хватало.
– Это я тебя там обижаю?
– Нет. Здесь сборник твоих рассказов.
– Ну и что?
– Ничего.
– А ревела о чем?
– Искру Андреевну жалко! Это правда или ты выдумал все? Я не верю, что Лиза не пошла хоронить отца!
– Антигоночка, детка моя! Твой вопрос мне понятен – он твой!– (Что же делать мне с этим каталогом? Черно-белым, с картинками…) – Но у Лизы не было иной возможности досадить своей матери. А если учесть, что она всю жизнь подчинила ожиданию этой возможности…
– Но отца же она любила!
– И Медея, наверно, любила детей. Но орудие мести есть орудие мести!
Всхлип, закашлялась… Плачет… Я же ей ничего не сказал еще…
– Аня, Анечка!
– Двух детей… Я могла бы иметь двух детей. Между прочим, второго Севка даже просил не выскребывать! Только знаю я эту душевную щедрость! Мы с ним ездили в Суздаль, гудели-балдели на последние деньги – для семьи он отъехал в срочнейшую командировку! Я потом от Семена случайно узнала, что Денис на мопеде разбился, влетел в столб и лежал в это время, он висел в это время весь в гипсе – его по кусочкам собрали!.. Ты меня еще любишь?
– Да. Очень. Анюш!
– Не скребись! Все же нашенький – редкий добряк. Позволяет нам размножаться простым делением, чтобы не было этих невообразимых проблем!– снова шмыгает носом.– Не бросай меня! Что бы я ни несла, что бы ни вытворяла, пожалуйста!
– Ну, конечно! Аня! Конечно!– разгребаю, швыряю книги, каталог ухватил зубами и сейчас я увижу ее.– Нюшик, милый!
Близко-близко ее распухшие, словно зацелованные губы. И глаза от потекшей краски еще синей.
– Не смотри,– и присвистывает, и тянет на себя каталог.– Господи! Где ты взял?
Я ведь знаю диагноз: туберкулез костей! Потому-то эта глава – моя, я один знаю будущее! Что с ней? Как-то странно молчит. Не сказать, чтоб стоически… Долистала:
– Оставь его мне. Я как раз обитала в Норильске. Он развесил свои картинки в студийном коридоре – вот и весь вернисаж. Но зато каталогов нашлепал – видишь, даже здесь попадаются!
– Разве ты в прошлом году…
– Сюда смотри: НОРИЛЬСК, 1982. Я у него тогда еще спросила: «Что же ты себе положил возраст Христа? Почему не Лермонтова?» А он – с серьезностью невероятной: «Я позже начал».
– Кто-то играет с нами в шарады.– Я, собственно, не собирался ей этого говорить.– Как только мы их разгадаем, все это кончится!
