Вышел месяц из тумана полностью

– Хорошо. Я читаю! Что такое «отсутствие признаков»? «Отсутствие признаков» – это, находясь среди признаков-форм, отрешаться от признаков-вещей. Не-мысль – это, погружаясь в мышление, не мыслить. Не-связанность – это изначальная природа человека. Последовательный поток мыслей не должен останавливаться, задерживаться на чем-либо; прошлые мысли, нынешние мысли и будущие мысли, мысль за мыслью, должны следовать не прерываясь. Ибо как только одна мысль задерживается, весь последовательный поток мыслей останавливается и вызывает связанность. Семен, прекрати писанину! Мы получили знак. Мы на верном пути! Но только все вместе…

Не дать ли им новый знак, бедолагам?

Пол… весь вагон сотрясается, вернее вздрагивает, как это бывает с поездом… И медленно трогается! Еще одна книга летит сверху и падает на «Бусидо» – пятый том Есенина.

– Вот и еще один знак!– с деланной, я бы сказал, отрешенностью произносит Тамара.– Мы движемся к развязке – к освобождению! Анна Филипповна, вы уже начали медитацию? Не спешите!

Так. Если держаться за полки, то ускорение неощутимо почти.

Я нахожу их за первым же поворотом. Аня сидит на полу и, кажется, дремлет. Тень от ресниц – до скул. Но здесь нет, здесь вообще не бывает источника света. Я его зря ищу.

К ней впритирку – Семен. Что-то пишет огрызком карандаша на форзаце объемистой книги.

– Вы – мой главный единомышленник!– Тамара указывает мне рукой место напротив себя.– Я уверена, вам надоело двоиться. Я нашла верный способ. Нам осталось чуть-чуть!

То, что мы набираем скорость, в самом деле немного бодрит. По крайней мере, меня и Тамару.

Семен же недовольно пыхтит, писать стало в самом деле трудней. Тамара снова поднимает книгу к глазам:

– Если вы не будете думать обо всем множестве вещей, то все мысли будут отброшены. И когда мышление прекратится, вы уже не будете перерождаться в других местах! Семен! Ты прослушал самое главное! Люди этого мира! Отрешайтесь от ложных взглядов, не порождайте ложных мыслей!— Она закрывает книгу («сутра помоста великого»… дальше не успеваю прочесть) и прижимает ее к пиджаку.– А сейчас я научу вас правильно дышать.

– Манюсенькая или монюсенькая?– озирается Семен.

– Ма,– Аня не открывает глаз.– Ма-нюсенькая.

– Малюсенькая!– взрывается Тамара.– Я занималась три года у единственного на весь город гуру, когда это еще отнюдь не поощрялось. Я рисковала своим кандидатским стажем, как мне казалось тогда, ради избавления от физического недуга. И, может быть, только сейчас я поняла всю духовную мощь этого учения, способного…

– Ну, слушайте!– вдруг объявляет Семен, в последний раз облизывая глазами свои каракули.– «Маха моя! Тёплышко родное! Колокольчик мой нерусский. Аидыше пунем, как прабабушка твоя говорила, тебе на долгие годы. Непостижимолость моя! Чтобы от меня, через меня – дева такая, диво такое? А вот – через меня! Думаешь, я сейчас где – в вагоне книжном? В тебе я сейчас, и завтра буду, и пребуду! Сломались у папы часики, он давно на них не смотрел, а они обиделись и сломались. Пишет папа и не знает, который нынче Махочке годок. А только, душенька моя, ты во всякое время хороша. И в глазах твоих – тайна, и в появлении твоем – неизъяснимость».

– Еще бы! Лелечка рожала, а Семочка с Шуреночком горные пики покорял!– фыркает Тамара.