– Родила у нас Лелечка до срока. А Семочка не пики покорял, а горные селения окучивал посредством сбора фотографических заказов, на деньги от которых Махочка росла, росла да и вымахала в Махищу!– этому, последнему, он вдруг удивляется и с удовольствием шумно вздыхает: – «И в появлении твоем – неизъяснимость. Было тебе годочка два – вышла! А папа с дядей другим пиво пробовал, никак его, клятое, распробовать не мог. Вышла! Из-под черных кудрей плечико выставила, а глазища раскинула – что тебе руки! Ох, Маха-Маруха! Дядя как взглянул на тебя такую да как закричит. Закричал он нехорошо, а подумал-то он о хорошем, и сказать он хотел, чтобы я тебя, уж такую вот,– уберег. Понимаешь, малыш? Только мамочка наша вбежала: на папу, на дядю, а тебя – по губам, по губам и по попе! Помнишь, папа сел рядом с тобой и заплакал? Я тогда не сказал тебе – рано было тебе сказать. А теперь вот скажу. Для спасения Бог одного изо всех на земле человека выбрал. Всяким Ной этот был: был и пьяным, даже голым был спьяну. Но уж такая была у него душа – одна на всей допотопной земле – от всякой малости слезами обливалась; и все-то ей в изумление было: и радость, и беда. Мир Божий стоял еще новый. Я это точно знаю. И ты, Маха, знаешь, ты чуешь. Душа-то у тебя – моя! Не за что. Носи на здоровье».
– Это уж точно, что не за что!– кривит узкие губки Тамара.
– «А глаза у тебя, у Манюси,– Суламифи. А чьи же еще? Трои нету – и след простыл. Где их Библос хваленый, где Иерихон? Все давно пыль и тлен. А
Аня – не открывая глаз:
– Ты думаешь, это – ад?
Я накрываю ее руку. Она излучает тепло, как и солнце, не думая для кого.
– Я, ой, не могу!.. Я вспомнила, как ты…– Тамара хихикает,– как ты из окна… Надо же было додуматься!.. Ой, не могу! Леля домой в перерыв картошку приперла, а у Семочки – девушка. Так он с брюками в обнимку через балкон… Леля входит: девица в койке – одна. А наш Семочка крылышками бяк-бяк, ножками прыг-прыг – в дверь звонит!– смех ее уже душит, это похоже на истерику.– «Ой, Леля, как хорошо, что ты пришла! Надо девушке ношпу кольнуть. „Скорая“ все не едет и не едет! Я уже на улицу бегал встречать!» А девушка, как про укольчик прослышала, сразу к двери отползать! Не могу-у… Семка ей: «Ой, вам что – уже лучше? Ты, Лелек, не поверишь, я ее в подъезде без признаков жизни нашел!» А девушка наоборот – вот-вот этих самых признаков лишится!
Смешинки щекочут и Анин нос. Она начинает пофыркивать, чем еще больше возбуждает Тамару. Бедняжка без слов уже давится хохотом вперемежку с икотой.
Семен вынимает откуда-то вскрытую банку голландского пива и остаток вливает в Тамару.
Та пьет. Выпивает до донышка. Но икает теперь все безудержнее и громче. Вдруг кричит сквозь икоту:
– Что приуныли, жертвы автокатастроф?
– Вы полагаете?– Аня выпячивает вперед подбородок.
– Семочка «жигуленка» купил, мы с ним как раз его обновляли. А вы, очевидно, навстречу нам ехали – в маршрутном такси. Остальные ваши попутчики, полагаю, пока что в реанимации, а вы уже тут, с нами! И с другими покойничками. Только всмотритесь, каков колумбарий! И, что за имена – если не золотом, то серебром! Всмотрелись? Здесь все принявшие насильственную смерть!– Тамара ликует, хотя и борется с икотой.– Почтим же минутой молчания…
Анины губы подрагивают. У нее не хватает сил вымолвить даже
– «Жигуленка»,– кивает Семен.– Мы с тобой на нем в Останкино ехали. И доехали! Позвонили снизу Севке, а нам сказали, что он в мастерской.
– Мы с Геной не ехали ни в какой маршрутке!– Аня кричит.
– Значит, в лифте,– кивает Тамара.– И трос оборвался. Это случается.
– Трос?– Аня оборачивается ко мне.– Я вынула из ящика уведомление, да?
– И сунула в карман. Я спросил: это что? Ты сказала: неважно.
– И мы сели в лифт! А потом?– глаза ее, выплеснувшись, заливают лицо и пространство вокруг едва уловимой голубизной.– Никакого
– Потом… Мне было интересно, что же ты сунула в карман.
– Я не знаю что! Я только помню, как про себя решила, что тебя это не касается!
– Это Севка тебе духи послал!– вдруг решает Семен.– Он передачку делал про лабораторию запахов. И заказал для тебя духи, он им весь букет назвал – как он себе тебя представляет. Он и со мной советовался: незабудки и белый лотос – это я ему присоветовал! А он сказал: и дикий мед!
Жалкая полуулыбка коробит Анюшины губы.
– Мой муж – неисправимый идеалист!– вздыхает Тамара.– И великий утешитель!
– Я не помню! Я не получала! Мы не вышли из лифта!– Аня больно сжимает мое запястье.– Было шесть… Шесть, начало седьмого!
– Духи получила я!– И вдруг, жадно набрав воздуха, Тамара стискивает губы, надеясь, очевидно, все-таки побороть икоту.
– Ой, Томусик, ой?– скребет щетину Семен.
Мы, кажется, набрали скорость. Теперь нас лишь слегка покачивает на стыках.
