– Вы, очевидно, никогда не задумывались над этимологией этого слова. Над-менно – над чем? Вслушайтесь: над меной! Мы выше всех этих взаимовыгодных мен: свободы на здравый смысл, жизни на долголетие. Потому так надменно!
– Я поняла! Севка сказал вам про то, что меня облучали, разнюнился, после чего сразу стал приставать, да? Признайтесь!
– Он вам рассказывал?– левый глаз Лидии дрейфует к виску, замер.– Значит, он все вам рассказывал?!
Аня молчит.
– Мы тогда с ним весь вечер процеловались. В самый первый и последний раз в жизни. Этого мне никогда не забыть. Но это все, ничего большего не было! Если уж он вам рассказывал, вы, значит, в курсе.
– Нет, он мне не рассказывал. Я догадалась. У Всеволода самого ведь… Ну, в общем, он болен, и болен серьезно. И рак мой он выдумал, чтобы…– пальцами Аня перебирает воздух, а теперь вот – прядку у виска.– Ему так, я думаю, легче.
– Он сам вам сказал, что он болен?
– Сам.
– Чем, интересно?– глаз Лидии, оживившись, дрейфует обратно.
– Но это не вопрос. Я не имею права…
– Дело в том, что он проходит ежегодную диспансеризацию, телевизионщикам это положено, у моей ближайшей подруги. И я точно знаю, что он практически здоров!– Лидия кивает.– Да. Да. Все дело в том, что он готовит вас! Он не хочет, чтобы
Анин крик:
– У него туберкулез костей!
– У него?! Детусик, милый! Туберкулез костей у моей Ники, у девочки моей, которая и держит меня на этом свете всеми своими распухшими суставчиками. Я-то знаю, что это такое!
Достаю зажигалку. Так просто. Ее пламя испуганно жмется к руке.
– В нашу последнюю встречу Лодочка мне объявил, что отплытие скоро, пора! И потому он напишет сейчас, может, пять, может, семь гениальных картин: «Я их вижу во сне. Я все время их вижу! Я боюсь не успеть!» И тогда я встала перед ним на колени и просила не отдавать без меня швартовы.
– Он никогда не любил Достоевского,– сердится Аня.
– Он и меня никогда не любил. Он любил вас, приговоренную к жизни. А приговоренный к жизни никогда не поймет приговоренного к смерти.
– Да вы просто мстите ему за то, что он вас целовал, а вот – не любил! Мстите либо этой фантасмагорической ложью, либо втягивая его в свои безумные игры!– Аня пытается высвободить руку, но я ее крепко держу.– Отпусти.
Ну уж нет.
– Отпусти, я сказала!
– Аня, Лидия, милые дамы! Нам всем вместе бы надо подумать о том, что к чему и не вашей ли, Лидочка, будет очередная глава…– (Аня дергает руку и мешает сказать мне точней) – и как выбраться нам вот из этой!..
– Зачем? Нам и здесь хорошо,– Аня вдруг затихает.
– Уж наверное лучше!– кивает Лидия.– Он безумно цеплялся за жизнь!
– Я не понимаю! Я не понимаю!– Аня мотает головой.– Я отказываюсь понимать. Гена, мы ведь можем остаться здесь? Мы же не марионетки какие-нибудь! Мы ищем выход. Мы – Искали выход! Мы расхотели его искать!
– Но мы, Анюша, и не иван-да-марья – здесь подсыхать среди страниц!
– Короче! Ты остаешься здесь, со мной?
– Да,– я пробую улыбнуться.– Ведь в пятой главе ты можешь уйти к нему!
– Между прочим, здесь есть один книговагон, вполне приспособленный для жизни. Там совершенно не дует, часто встречается пиво и…– третий довод Анюша высматривает в моем, наверно, насмешливом взгляде.
– И я смогу там спокойно работать над книгой, которую давно задумал.
– Да! И все материалы у тебя будут под рукой! Ведь мы же вольны. Вольны как никто!
– У-у-у,– гудит Лидия желтым шмелем.– Я начинаю понимать, почему он так часто повторял: «Анна-Филиппика наша! Она – родная!» Ваша решимость остаться здесь – ведь это то же окно! Встать и выйти в окно – только в этом, как вы сейчас справедливо заметили, мы и вольны!
– Остаться здесь – это значит уйти оттуда?– понимает и не понимает Анюша.
– Я снимала войну в Карабахе. И я знаю теперь, почему люди любят войну. Женщины реже,– мужчины значительно чаще. Не за смерть они ее любят, а за жизнь после смерти, просвистевшей возле самого уха,– ее желтый глаз снова дрейфует на северо-запад.
Если это и розыгрыш – для чего он? В месте золотого сечения – как-никак четвертая глава… и та кругом. Усечение, отсекновение…
– Именем Иисуса Христа нам пытаются запретить делать это,– Лидия вновь обняла свои плечи, покачивается, ворожит!– Я не стану говорить вам, что сам Иисус ни словом не обмолвился об этом. Я лишь спрошу у вас: что сделал он сам? Принес себя в жертву? Это только слова! Как и Сократ, он позволил им убить себя. Как и Сократ, имея шанс бежать и спастись. Не воспользовался. Взошел.
