А минут через десять, когда подплывали к Котельникам,– он опять перешептывался с Натушей, вероятней всего, ни о чем, просто зная, как будоражат ее этот шепот и как бы случайные прикосновения губ к ее аккуратному ушку,– кто-то сильно, как в дверь, постучал ему в спину: «Мы идем с мамой в Кремль!– это был раскрасневшийся от смущения Юрка.– Я еще лично сам никогда там и не был! До свидания!» – и, вложив ему в руку какой-то взопревший клочок, побежал по проходу. Натуша, скосив на записку глаза, отвернулась к иллюминатору…
Игорь вздрогнул, опять зазвонил телефон – под рукой, потому что он ждал и держал на нем руку. И теперь уже без промедления он сказал:
– Нина Батьковна? Я вас внимательно слушаю!
– Что-то я не въезжаю, куда я попал!– это был голос Кирки, суховатый и даже как будто надменный, что в последнее время стало почти уже нормой.
– Ну ошибся, бывает! Прости!– Игорь чувствовал, что заводится с пол-оборота, как вчера, как обычно.
– В общем, это… мне надо кое-что с твоей помощью записать! У тебя там фурычит автоответчик? Потому что я не из дома. Три-пятнадцать! Врубай!
– Для чего? И вообще, что за тон?
– Ты вруби и узнаешь. Мои показания. Пишем? Я, Бутовский Кирилл, сегодня, шестого июля, отправляюсь на встречу с Олегом и Максом, которым я должен отдать полторы штуки баксов…
– Я не понял, Кирилл!– и, включив наконец кнопку «Rec», он сказал: – Почему и кому… что ты должен?
– Мы с Тимуром у них… типа как одолжили.
– У кого одолжили? Назови их фамилии.
– Ты спроси еще серии паспортов! Я их видел два раза. Мужикам лет под тридцать, ездят, вроде, на «Плимуте», но я лично не видел… Олег – метр с кепкой, но накачан он классно. Макс – худой, бритый наголо, в круглых черных очках…
– Сколько грошей… и для чего вы у них одолжили?
– Я сказал уже! Три штуки баксов! Под двенадцать процентов. Чтоб купить у хохлов две машины с песком… понимаешь, да? с сахарным! И потом развозить их по дачам на Тимкиной тачке. Вот. Сегодня нам надо уже типа как половину отдать плюс еще все проценты. Но у нас денег нет…
– Почему?
– Потому что! Короче! Я иду сейчас к Максу с Олегом на стрелку. Я могу сообщить телефон только Ромки Орлова, который нас свел. Его номер…
– Кирилл! Подожди… Ты с Тимуром идешь?
– Короче, номер Ромика есть в моей книжке. Пап… Ты, главное, не паникуй! Я вчера у тебя пошмонал с перепугу, тоже был не в себе… А теперь я как белый орёл!
– Я достану три тысячи. Кира! Завтра же! Сегодня сберкассы закрыты, а люди на дачах!
– Это было бы классно. Спасибо. Я им так и скажу!
– Не ходи к ним без денег! Я запрещаю!
– Не могу! Не волнуйся. Я через час отзвоню.
– Но куда… где?
Все было уже бесполезно – в трубке бились гудки. Игорь тупо считал их, они бились, как пульс. Он подумал, что надо одеться… И нажал наконец на рычаг. Зашуршала кассета и со знакомым щелчком замерла.
Набирая свой номер, прежний свой номер, он решил ей сказать: ты, наверно, Людмила, из церкви вообще уже не выходишь, ты хоть знаешь, что происходит с твоим собственным сыном?– но никто не ответил, дом был пуст! Да, он вспомнил: она собиралась в Печоры.
Было ясно как день, что плохое с Кириллом не может случиться. Завтра он его выкупит… Завтра все образуется. Но пошел-то к ним Кира сегодня.
Ну и что? Ну пошел.
Вот в чем штука – в дурацкости совпадения: он стращал себя все это утро и поэтому был готов испугаться. И поэтому, только поэтому и испугался!
Взвыли трубы так, словно им тоже было невмоготу от саднящей тоски… Захрипела вода, заурчала, зафыркала, брызжа ржавой слюной.
Он стоял среди кухни и смотрел на ее извержение. Почему-то опять захотелось одеться… Чтобы выехать по звонку, если Кира ему позвонит… Быть готовым помочь. Быть готовым и не иметь ни малейшего шанса. Сжечь все книжки. Да, сжечь. Если это не шанс, то хотя бы какое-то действие… Первобытное. Но когда-то кому-то ведь помогало…
И вернулся к дивану… Кирка вышел из дома… Кандидату наук неприлично уподобляться неандертальцу… Да и как их сожжешь в тесноте, в духоте? Книжек было всего восемнадцать. Он собрал их в охапку… Кира едет сейчас к ним на стрелку… У него был спокойный, уверенный голос. Это важно. Бьют только тех, кто боится; И они в этом гребаном лютом своем состоянии инстинктивно всегда выбирали того, кто от них побежит.
Сжечь, поскольку бездействие порождает глупейшие страхи. А молитв (это все-таки хоть какое-то действие!)… нет, молитв он не знает. Только Нинину, самодельную, ту, что Юрка принес, смяв ее в потный ком:
«Господи, дай быть орудием в руце Твоей, удостой меня, Господи! И во всяком, кто встретится со мной, дай увидеть орудие Твое и не убояться. Ибо всё в Твоей власти и на всё Твоя воля!» И внизу – мелко-мелко приписка: «Это тоже свидетельство моего, ты однажды сказал, „неизбывного волюнтаризма“, это я сочинила, но мне помогает! Вдруг когда-нибудь и тебе пригодится».
