Неприятно, что вычеркнуть из этого уже ничего нельзя. Но замолчать в пустоте – значит исчезнуть. Раствориться. Сжечь дневники и записные книжки, собрать по друзьям и любимым письма, и в тот же костер с фотографиями вкупе – карточки из поликлиник, военкомата, РЭУ, но их еще выкрасть надо. А тиражи? Один «новомирский» чего стоит! Как сладко, однако, засосало под ложечкой. Оттого ли, что наследил, оттого ли, что подтереть все разом надумал… Меня не было, не было – меня уже нет. Есть сорок пятое мартобря. Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума… Он – наше все. С ума, сума, сумма… Я мечтал быть книгопродавцем спичек.
– Геша? Геша!
– А… Аня?
– Ты не знаешь, как здесь зажечь свет?
– Анюша!
– Свет зажги!
– А знаешь, я здесь рассказчик. Меня назначили. Я сейчас буду говорить: вошла Анна, синея глазами.
– Это не пьеса.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Послушай, найдешь выключатель…
– Я боюсь обмануть твои ожидания.
– Если найдешь выключатель или волшебное слово, то сразу не зажигай. Сколько мне может быть лет? Сейчас! Сколько?
– Вошла Анна, молодая женщина без определенного возраста.
– А себя ты насколько сейчас ощущаешь?
– На три с плюсом.
– У мужчин это бывает в шестьдесят!
– Если бы ты от меня не шарахалась, я бы тебя приголубил и все бы тебе рассказал.
– Бюст на месте.
– Упругий?
– Нормальный. Почему ты сказал, что ты – рассказчик?
– Это так.
– И о чем, интересно, рассказ?
– Я констатирую происходящее.
– Констатируют, Гешенька, смерть. Вот я и думаю, если он умер, мы теперь, что же, не живые и не мертвые?!
– Вероятнее, он умирает. И в его агонизирующем мозге…
– А мог он вот только что написать:
– Но это, Аннушка, не роман!
– Роман. Да вот беда: не наш с тобой! Ума не приложу, с чего бы это ты – здесь!
– Значит, с чего бы это
– Только бы он не окочурился!
– Анюш, во-первых, это могут быть черновики, во-вторых, попытка экспериментальной прозы…
– Я душу свою опорожнила! Какой эксперимент?
– Когда же ты успела? Аня!
Она молчит. Она уверена, что этот роман о ней. О ней и о нем. Мне ли не знать, кого бы она хотела здесь встретить?
– Аня!
Ее нет. Не притаилась же.
– Анюша!
Но зато есть несколько страниц. И пусть я окажусь дурак дураком, пусть параллельно, на этом же листе уступами ускользает вниз неведомый мне диалог Ани с ним (я знаю его имя, мне не нравится его имя) – я буду анализировать то, что знаю. Всем прочим оставляю возможность наслаждаться игрой несоответствий. Но ведь ее еще надо суметь организовать. А по силенкам ли, коллега? Скажи мне, кто твой герой, и я скажу тебе, кто ты. А я не Леверкюн, и не Лужин, и не доктор из одноименного ему романа. Я вообще не понимаю, как можно было вообразить, что я отделю свет от тьмы. Или я не затем здесь, коллега? Повторяю, я только лишь констатирую. Впрочем, иногда я пишу стихи. Неплохие, но и не настолько хорошие, чтобы… Я очень хотел написать рассказ о том, как человек сочиняет стихотворение. И на срезе дня, как на срезе пня, проступают годовые кольца. Это должно было быть гениальное стихотворение. Но вот его-то я написать и не смог.
И все-таки я попытался смешать эти строки, их варианты, их вязкую, точно пахота, черную вязь – с какофонией уж такого прозрачного летнего дня – с криками детей за окном:
– Это – белочка, Томусик. Здравствуй, белочка!
– Не истери.
Очень близко – два голоса – мужской и женский.
– Говорила мне мамочка: не пей, сынок, козленочком станешь!– мужской, насмешливый и хриплый.
– Семка, а ты одет или в чем мамочка родила?– женский звонок и брезглив.
– Я в тараканах, Томусик. Такие суки бега по мне устроили. У, звери.
– Может, хватит симуляцией заниматься?
– Я занимаюсь ассимиляцией – делом всей моей жизни.
– Конечно! В массе-то вы, евреи, не пьете! Вы для этого себя слишком любите!
