И тут Сократ выставляет один из своих самых главных тезисов: прекраснее самому подвергнуться несправедливости, чём совершить ее по отношению к другому (462 а - 479 е). Это и есть настоящая норма для риторики, хотя такая норма никогда не осуществляется (480 а - 481 b).
Однако была еще одна софистическая теория риторики, вошедшая тоже в кругозор проблематики "Горгия". Эта теория базировалась на учении об естественном праве, защитником которого представлен в диалоге некий софист Калликл. Калликл говорит о несовместимости природы, для которой что сильнее, то и лучше, и закона, установленного бессильными людьми для прикрытия своего бессилия псевдоморальными нормами (483 а - 484 с). Ответ Сократа: если лучшее есть не что иное, как сильное, то мораль, установленная многими людьми, сильнее, а потому и лучше разнузданного индивидуализма (488 b - 489 с). Это заставляет Калликла отойти от первоначального, грубо физического понимания силы и придать этому термину новое значение: "достоинство", "рассудительность". Поскольку подобная квалификация имела бы мало значения, если относить ее только к отдельным профессиям и ремеслам, то Калликл объявляет, что "сильный" с его точки зрения - это разумный и достаточно мужественный в государственных делах, чтобы управлять всеми другими (489 d - 491 b). Новое возражение Сократа: а управлять самим собою нужно или не нужно? На это Калликл откровенно и нагло отвечает: совершенно не нужно; а рассудительность и мужество заключаются только в полной свободе наслаждений и во всяческом своеволии (491 с - 492 с). В таком случае, отвечает Сократ, жизнь превращается в дырявый сосуд, в полную и всегдашнюю ненасытимость, которую Калликл тут же предпочитает отсутствию наслаждений или, как он говорит, "каменной жизни" (492 d - 494 е). Сократ предлагает различать хорошие и дурные наслаждения, но Калликл отвергает это различение (495 ab), после чего Сократ при помощи многочисленных примеров доказывает коренное различие между удовольствием и благом (495 с - 497 а), и то, что не благо, следует подчинять удовольствиям, а наоборот, удовольствие благу (497 е - 500 а). Отсюда делаются выводы как для искусства вообще (музыка, поэзия, театр), так, в частности, и для риторики, которая, очевидно, не может быть просто сноровкой и угодничеством, а должна быть сознательно проводимым искусством насаждения благих чувств (500 b - 502 d). Из этого вытекает, что риторика вместе с прочими искусствами, основываясь на определенном образце (503 е) для достижения "высшего блага" (beltiston), должна создавать в душе "строй и порядок" (taxis cai cosmos, 504 ab), приводя ее из состояния раздробленности в состояние цельности, на котором основывается и то ее совершенство, которое Сократ называет законностью и законом (nomimon cai nomos, 504 d), a это и приводит к изгнанию из души стремления к дурным удовольствиям и несправедливости, как из тела - всяких болезней (504 b - 505 b).
В итоге риторика и вообще всякое подлинное искусство, по мысли Платона, есть творческая деятельность, которая воплощает высшую справедливость в человеческом обществе при помощи последовательного приведения всех низших страстей в стройное и упорядоченное состояние (что Платон и называет законом). Эта деятельность не преследует целей чистого и автономного искусства, но лишь реально жизненные цели. Риторика и искусство есть та сила, которая призвана усовершенствовать человеческую жизнь и создать для нее максимально справедливые формы. В этом и состоит сила искусства (dynamis cai techne, 509 e).
По поводу такого рода итога "Горгия" сам собою возникает вопрос: не является ли такое понимание ораторского искусства у Платона слишком широким, не относится ли оно и ко всякому искусству вообще, то есть не нужно ли уточнять это понимание риторики и не нуждается ли оно в такой специфике, которая была бы характерна именно для ораторского искусства, а не для чего-нибудь иного? Действительно, в этом диалоге Платона проявляется общая особенность его рассуждений, заставляющая его всякий раз не столько специфицировать изучаемое им понятие, сколько его обобщать и часто даже обобщать до предела. Ведь в конце концов даже и само-то искусство у Платона весьма неясными чертами отличается от жизни и деятельности вообще. Поэтому и не удивительно, что в диалоге, специально посвященном риторике, даются только максимально общие особенности этой последней и не дается ее специфики. Однако у Платона имеется еще один диалог, тоже специально посвященный риторике, но в котором специфические особенности красноречия даются уже более определенно и более четко. Этот диалог - "Федр".
