Да неужели то и будет, что меч человека на брата его будет?.. А не на братскую ли землю зарятся иногородние, как Каины? А не эти ли братья расстреливали офицеров, на штыки подымали, на колени их ставили, о пощаде молить, сапоги целовать заставляли? А теперь те же самые, с красными бантами, идут на Дон, захлестывают Область, а казаки гадают: кто идет? будут грабить и резать — или врут офицеры? А то будто не видели. Стоит только дать волю. Стоит раз поклониться. Больше не разогнешься — хребет переломится. А не пойдешь от дома никуда, будешь ждать своей участи, как животное в стойле, — так придут и раздавят толпой.
— Эй ты, вояка! — окликнул отец. — Никак прирос к жененке? Отпускай его, Дарья, — теперича уж все одно не наглядишься.
Какой-то бесправной, безвластной рукой Матвей огладил ее голову под сбившимся платком.
— Все одно воевать, — сказал приглохшим голосом, внушающе и жалко, как побитая собака, засматривая ей в глаза. — Хучь оставайся, хучь беги — то ж на то ж и сойдет. Максимку гляди. — И не в силах выдерживать Дарьин, будто уж ко всему равнодушный, безжалобный взгляд, поцеловал ее в нахолодевшие, неотозвавшиеся губы.
— Эх, скинуть бы мне десяток годков — зараз сам бы пошел с офицерами, — сказал отец, похлопывая Грома по сыто лоснящейся холке. — Это нынче я куль мякины, а раньше казачок был ого-го, до седла развалить мог. Старый стал — тянет земля. Да и Мирон, паскудник, подкосил меня. Дожил, что сыном в глаза попрекают — Иуду взрастил. И чем бы не казак был — есаул, к Станиславу представленный. Эх, Матвейка, кубыть, и приведется тебе с братом повстречаться врагами.
— Бог милостив, батя, — ответил Матвей, обнимая его. — А ты бы, атаман, не шибко выступал, как красные товарищи придут. Мол, сам в атаманы не рвался, а сход постановил — уважить был должен, вот и принял насеку.
— Чего ж, они со стариками будут воевать?
— А кто же на майдане громче всех кричал: «беритесь за оружие»? Не вы, старики? Вот и выходит, батя, самые такие и есть советской власти первые враги… Ну, прощайте покуда. — Ощупкой, как слепец, нашел луку и наконец-то вскинулся в седло.
Дарья схватилась за стремя, пошла с Матвеем рядом. Он не мог посмотреть на нее — словно голову взяли в тиски. Услышал: отпустила стремя, встала — и не почувствовал свободы, не нащупал себя самого.
Офицерская сотня уже вытягивалась из станицы. Доехав до церковной площади, Матвей погрузился во все то живое, что жадно любил: обрывки строевых команд, прерывистое ржание и фырканье застоявшихся сытых коней — подвижное упругое тепло, могущественный ток сплотившегося конно-человеческого множества. Полусотня багаевцев, на которую он был поставлен, густилась ближе к церкви, наособицу.
— Со-отня!.. — вытянул он, как будто надеясь услышать себя, почувствовать по звону горловой струны: все он делает верно, как сам себе выбрал.
Построив земляков во взводные колонны, он подрысил к лениво трепыхавшемуся белому значку офицерской дружины.
— Дозвольте, вашвысокоблагородие, задержаться с разъездом, — заученным движеньем козырнув, взглянул на Гнилорыбова. — Дождемся гостей из-за Дона.
— Что ж, братец, останься. Догонишь нас в Гремучем.
Какое-то невыразимое словами чувство удержало Матвея в станице. Со взводом повернул к невидимому Дону. В предсветном голубом мерцании заснеженной степи он осознал, что хочет поскорей взглянуть на красных, как будто надеясь увидеть в них что-то разительно отличное от своего, казачьего облика, как если б сам их вид — какой? звериный? — мог окончательно уверить, что те и впрямь идут порушить всю его, халзановскую, жизнь.
Он будто бы опять хотел увидеть ту раскованную, ревущую солдатскую громаду — ломающую собственный же строй, свою же красоту, шалеющую и звереющую от упоительного чувства «нам все можно», — и тогда наконец-то почуять настоящую злобу, а не ребячески-наивное недоумение: почему и за что надо их убивать?
Пустынная степь никого не ждала, настывшая под снегом целинная земля не чуяла конских шагов и уж тем более не различала, кто идет. И в небесах великое молчание.
— Скажи, Матвей Нестратыч, чего мы тут забыли? — спросил Ванька Карпов. — Уходили бы вместе со всеми, а то, кубыть, и боязно одним-то. Погоны наново нашили и гарцуем. С-за Дона большаки-то, может, ишо и не скоро придут, да свои мужики зубы точат. Уж такой от них злобою прет — аж в грудях холодеет. Ить ясное дело: затевают чегой-то. Оружия с фронтов не меньше нашего наволокли. Гляди, и ахнут в колокол с утра, свою власть в станице исделают. Дождемся — зачнут по нам бить, как за зверем.
Нужды хорониться по балкам Халзанов пока что не видел. С таким-то отрядом. В беспредельной степи, где все открыто взгляду на много верст окрест, враги примечают друг друга почти в один миг, и если и есть у кого-то ничтожное преимущество внезапности, то у того, кто здесь родился. В степи, где во все стороны — дорога и свобода, спасется не тот, кто надеется остаться невидимкой, а у кого резвее конь и не ослаблены подпруги. Кто ближе с ветром породнился от конских ушей до хвоста, а это старая казацкая наука.
