Слыша нижущий посвист посылаемых вслед ему пуль, он растил в себе лютую радость свободы, наконец не умом — животом понимая, кто ему смертный враг. Земляки, односумы, соседи. Вместе с ним разорявшие стрепетиные гнезда в степи и виноградники над Доном. Из одного колодца воду пившие. И вот гонящие его, как зверя, от родного куреня. А все соединявшее Матвея с ними — до черноземных крошек под ногтями, до материнских колыбельных песен, — оказалось ничтожным, исчезло, как не было, под наплывом их злобы и глухой убежденности, что на одной земле им с казаками не ужиться и потому таких, как он, Халзанов, надо истребить.
Настиг своих, бегущих степью. Свел на куцую рысь припотевшего Грома. Вот и первая кровь. Такая неправдивая в своей обыденности, такая нездешняя, странная, впервые за всю жизнь Матвея попятнавшая не чужую далекую землю, а родимую, девственно чистую степь. Ванька Карпов опростанно слег на луку и валился с коня: пуля клюнула в спину и раздробила ему правую лопатку. Хватал воздух ртом, до десен оскаливал зубы и плакал, не в силах ни ругаться, ни стонать.
— Во живуха припала — свои же от дома погнали! — сказал Никитка Шеин, подхватывая Карпова.
— Свинье они свои! — пролаял Прохор Мартемьянов. — Голутьва, гужееды! Домуздыкались, мать!.. По домам все сидели да гадали, какие они, большаки, с чем пожалуют. А вот они под боком, красные! Наши же и работники. Долго, сукины дети, за пазухой камень держали… А мы не чуяли, не знали? Дюже сладко спалось возле женок, а нынче отрыгивается. Давить их надо было, как только о землице заикнулись! А теперь уж когда? Зараз красные их подопрут из-за Дона — вон их сколько по шляху… Ты там, Матвей Нестратов, никого не угадал? — метнул на Халзанова угрюмо-затравленный взгляд.
— Кой-кого и признал. Давыдкова Фрола. Алешку Дудачихина.
— Во как! Да энтот тоже голь, одно название казак, — брезгливо отмахнулся Прохор. — Как папашка его всю жизнь нанимался, так и энтот в работниках жил до войны.
«А Мирона куда деть? — подумал Матвей, остывая от скачки. — Тоже, что ли, батрак, на чужое завидует? По шляху кто — не казаки? Такие ж, как мы, только красные».
Леденев даже не покосился на добытый разведкой пакет.
— Что же, и не посмотрите? — как будто уж с испугом позвал его Сергей.
— Уже посмотрел, — ответил Леденев, и рот его сломался в пренебрежительной улыбке. Накрыл пакет ладонью и, как древний кудесник, сам себя ослепивший шаман, прочитал сквозь бумагу: — Генералу Кутепову бить на Ростов, генералу Сидорину — в стык Восьмой и Девятой, переправиться на Константиновскую и правым плечом в тыл Восьмой. Ничего не напутал? Вся и была загадка — день и час.
— Но это надо молнией в штаб фронта, — настоял Северин, давно уже уставший изумляться его ясновидению. — Восьмая растянута, стык никем не прикрыт, кроме нас. Буденный на Салу!
— Делай, — сказал Леденев безразлично и вдруг непроизвольно, мучительно-усильно выдохнул, как будто что-то изнутри расперло ему легкие. — Комфронта новый, Тухачевский, молодой да ранний, говорят. Даже будто моложе меня, а сколько уж сибирских мужиков на колчаковском фронте поклал. Так что же он, по-твоему, дурак? Он ить думает так, что между Донской и Кубанской согласия нет, и если Конная тараном фронт прорвет, придется Деникину павловский корпус назад от Ростова на Тихорецкую бросать — тогда и против нас противника останется всего ничего. Хорошо чует кровь офицерик, далеко пойдет, если не срежут. Да ить срежете, а? Шибко вы, комиссары, таких опасаетесь, какие из нашего брата в Наполеоны могут выйти.
— Вот самое время об этом сейчас!
— Правда твоя. Сейчас мы вам нужны, какие есть, — оскалился по-волчьи Леденев. — У кого бы ишо босяки так ходили? Ить табун будет, бестолочь — одним «Интернационалом» на красоту не побудишь. Вот иной раз и думаешь: да хоть бы и вовсе война не кончалась — тогда б и я был нужен революции бессрочно, а? А что, мы нынче будто с полячка́ми воевать намерились, а дальше ишо есть народы, какие стонут под пятой буржуазии, — всю жизнь и можно воевать. Народа бы только хватило, а где же его столько взять? Переведем — и пусто будет, как в калмыцких степях. Мы, если хочешь знать, по сути, уже победили, потому как и в красных, и в белых человек уже так устал, что на любую власть согласен, лишь бы больше друг дружку не резать.
— Да не очень похоже на то.
— А вы с хлебороба и последнюю шкуру сымите — тогда он и мертвый взбунтуется, из-под земли вас будет за ноги хватать. Вот ить какое устрашающее дело — любовь к трудящемуся человечеству. Всех люби, а в отдельности никого не жалей. Протянет кто руку за хлебом, как нищий за милостыней, а ты ему за это — свинца промеж глаз… Э, да ты и вправду хворый, — вгляделся Леденев в похолодевшего Сергея, не дав ему сказать ни слова. — Права твоя девка, на ногах не стоишь.
— Какая девка? Что вы мне?.. — вмиг захватило у Сергея сердце.
