— Ну если выйду в первый ряд, так буду, — ответил Шигонин так обыденно просто, что именно сверлящее усилие червя, упорство ползучей лозы почувствовал Сергей в его словах. — Все, милый мой товарищ, разрешится через естественный отбор, и то, что было под Балабинском, и есть его начало. Ты думаешь, твой Леденев так уж мне ненавистен? Нет, брат, они все мне мешают: Зарубин, Леденев, Халзанов… Да и не только мне. Просто я раньше многих догадался, чем кончится, и знаю, что мне делать, чтоб в этой нашей клочке уцелеть. У меня, как ты понял, ведь тоже какие-никакие талантишки имеются. Или что, ты меня остановишь сейчас? Напрасные надежды. Во-первых, тотчас же другие вылезут — вот хотя бы и Сажин, а, Федор? Тихой сапою, в год по вершку, как жучок-древоточец, все время примыкая к большинству. А во-вторых, ты что ж, меня под трибунал отдать намерен? На каких основаниях? Со слов офицерика этого, у которого руки в рабочей крови? Или с блеянья этой овечки, королевны-то хлебной? А может, ты, товарищ Сажин, подтвердишь мое признание? Ну, перед следственной комиссией? Чего ж ты онемел? А потому что понимаешь, что партии в жертву нужен не я, а всемирный герой Леденев — он ей страшен. А мы с тобой, напротив, ей необходимы. Потому что мы сами Леденева боимся, — расхохотался он как полоумный, — а значит, мы с тобою партия и есть.
— Ты об одном забыл, — сказал Северин безо всякого чувства. — О хуторе Нагольном.
— Да ну? — сцедил Шигонин с беспредельным презрением. — Так ты, может, меня, как тогда — Леденев? Звериной-то силой? Да нет, милый мой, объясняться придется. У тебя, оказалось, есть сильные покровители в центре, так ведь и у меня не меньше.
— Мишка! Ко мне!
Дверь распахнуло взрывом, сапоговым грохотом… Шигонин вскочил с наганом в руке, закричав во всю силу гортани:
— Измена! Не сметь!.. — Но Сергей в тот же миг толкнул ему навстречу длинный стол, и Шигонин, откинутый, обвалился на лавку, заелозил, забился, притертый к стене… клюв бойка обнажился, но Мишка, как кобель на прыжке, ухватил начпокорову кисть, сдавил ее и вывернул до хруста.
Навалились, прижав начпокора к столу, — и Северин в упор увидел вылезающие из орбит глаза, белесые, как кипяток, и круглые, как пузыри, могущие лишь лопнуть, распятый ощеренный рот… и рот этот тотчас зажали и замотали голову попоной.
— Ну тут уж извините, Павел Николаич, — не ваше большинство, — пожал плечами Сажин, посмотрев на Сергея с какой-то заговорщицкой покорностью, и выбросил на стол свой маузер, как гаечный ключ после взрыва парового котла.
Пять дней Леденев провалялся в бредовом беспамятстве. Окаменелого Мирона узрел перед собой, как только вернулся в сознание. В окно ослепительно, неистово-радостно, как и всегда после болезни, било солнце, но это солнечное половодье, в котором сидел нечаянный гость, никак не изменяло Миронова лица, не то покойницки застывшего, не то как бы обугленного.
— Истовый черкесюка. Голомозый, носина… И ведь похож, — сказал казак, оглядывая наголо обритого Романа.
— На кого?
— А на Матвея, брата моего. Неужто никогда не примечал?
— Что, шибко похож?
— Нос, нос, — сказал Мирон, смотря на него сверху вниз с каким-то уж неверящим, недоуменным отвращением.
Леденев ворохнулся, дотянул до лица железно-неподатливую руку и потрогал нос. В одном из манычских боев под ним на всем скаку споткнулась Аномалия, и, страшной силой выкинутый из седла, сажени две он пролетел по кочковатой целине, поднялся с разбитым лицом и ощупью понял, что нос провалился.
Полковой фельдшер Чуриков в тот же день вправил кость, сказал, что хрящ срастется, а уж как, ему, эскулапу, неведомо и к делу не относится: сопи себе в две дырочки, и ладно, с лица урожай не снимать. Уж красного героя какая-нибудь и так полюбит, добавил дурак-Жегаленок. А нос не покривился в сторону, а выгнулся как раз по-ястребиному — совсем уж по-халзановски, выходит. Кому же угадать, как не Мирону?
Когда-то, в бердичевском госпитале, его, Леденева, и впрямь не столько напугала, сколько оскорбила мысль, что человек, который некогда его унизил, отобрал у него счастье жизни, любовь, одним своим существованием невольно покушается и на само его обличье — на ту последнюю уж собственность, которую и вовсе, по природе, нельзя ни у кого украсть, тем более присвоить, разве что оторвать, изуродовать, как ту же руку или ногу на войне.
Теперь же ему было все равно. Как раньше из расплывчатого, мало кем уловимого сходства с Матвеем не вытекало ничего, так и теперь из явственного — и того, пожалуй, меньше. Хоть воском залей и маску сними — середками-то все равно не поменяться. Ни силы ума, ни правды, за какую в бой идешь, из одного не вытащишь, в другого не заложишь. Ни славы, ни срама, ни беды, ни судьбы.
— Зачем же пришел? На меня поглядеть замест брата? — спросил Леденев и тут же вяло пожалел о жестокости своих слов.
— Поговорить с тобой хочу. О революции. Куда идем и что несем. Народу, казакам.
— Ты что, меня экзаменуешь? Я вроде в партию пока вступать не собирался.
— Понять хочу. За что воюешь?
