— Ну, знаешь… — Леденев был проломлен необъяснимой правотою этих слов и какое-то время не мог говорить. — На этой мельнице и моя кровь есть. Да и не пойму, к чему поворачиваешь. То самый первый большевик из всех казаков на Маныче был, а зараз от большевиков, по-твоему, наоборот, народу смерть? Такие же враги трудящемуся классу, как и генералы, и даже ишо хуже? Могет быть, скажешь: против них коней нам повернуть?
— Нет, не скажу. Но и терпеть такое измывательство над честным тружеником-казаком никак нельзя и не намерен я.
— Ну хорошо: а как же эту чехарду остановить? Что ж, выйдешь ты на митинге и скажешь: за что казаков утопили в кровях?
— Да, именно так. Если я, если ты, если каждый такой, кто на Дону тяжелый вес имеет, заявит свое неприятие этой политики, тогда и остановим колесо. Тут уж, брат, как всегда, кто-то должен встать первым.
— Так тебя же за это, пожалуй, и к стенке, — ощерился Роман. — Как контру революции и возмутителя народа.
— Боишься, стало быть. И что же, так и будем каждый, как бык по борозде, идти и глаз не подымать на то, как извращаются все идеалы революции? Бояться меж собой и слово проронить? За шкуру свою воевать будем, а?
— Мое дело — стратегия, ход конем да ферзю по головке. Первая, не первая, а шашка и есть.
— Ну да, куда как проще дурачком прикинуться.
— А вот ты мне скажи, коли за дурака не считаешь, — напустился Роман. — Что ж, у партии большевиков и впрямь такая линия — казаков извести, всех, какие ни есть? Кровь сосать, как пиявки, из народной груди? Поскольку ежли на местах какие-то лютуют аль полковые трибуналы на себя берут — это дело одно, а ежли эта линия у нас как от самого солнца идет… Правда, что ли, по-твоему, солнце во всем виновато?
— В корень зришь, — проныл Мирон сквозь стиснутые зубы.
— Ого?! А как же Ленин? Неужто он не видит, как дела заворачиваются? Взял бы да придавил кого надо как след.
— У Ленина забот громада. Всего даже он не вместит. Положения дел на Дону, может быть, и не знает в подробностях.
— Ну, стал быть, и надо до него довести… — начал было Роман и оборвал себя от смеха, поняв, что к тому-то и клонит Мирон.
— А что тебя так насмешило? Ведь это и есть народная власть, когда любой в народе может прямо написать…
— Да я не к тому. Это, выходит, мы с тобой одно и то же думаем?
— Вот это не знаю. Ты разве подпишешься?
Железный холодок коснулся леденевского затылка, и он сам себе не смог объяснить этот страх.
— Ну и гад же ты, Мирон Нестратов. Все сердце мне растеребил.
— Коли сердце живое, так само будет за человека болеть, а иначе его и пешнёй не возьмешь, как студеную землю в глуби.
— Ввечеру заходи, ежли служба не гонит. Покажешь свое письмо. А я, могет быть, к тому сроку в ум войду да от себя чего добавлю. Был у меня один знакомый офицер, так он говорил: «Сердце-то за Россию у всякого дурака болит, а у умного — голова. Сердце — орган навроде коня иль осла, тягущой, а головой, наоборот, повредиться недолго». Может, зря не дурак-то я, а?
— Вот, почитай, — Халзанов положил на подоконник сложенные вчетверо листки, которые Роману показались особенно весомыми, как будто вправду напитавшимися кровью сердца за время хранения в нагрудном кармане. — Без пригляда не оставляй, а то твой вестовой на самокрутки изведет.
«Верит мне», — подумал Леденев, с тяжелым неопределенным чувством вглядываясь в лицо казака, которое вновь показалось ему лицом неизлечимо заболевшего, да и сам он, Роман, будто не выздоравливал, а заразился от Мирона его одиноким исканием правды.
В тот же день был назначен огромный торжественный митинг. Скорбященская площадь затоплена народом. Направо — каменно-незыблемая, расчесанная строевыми бороздами серошинельная и желтогимнастерочная сила, одетая жнивьем штыков из края в край, обрызганная кумачовыми нашивками и бантами, как ранневесенняя сальская степь кровавыми каплями первых тюльпанов. Налево — густо-темная, расцвеченная бабьими платками, перекипающая шапками, картузами толпа. Фонарные столбы и тополя обсажены неугомонно чулюкающими ребятишками.
Рафинадная глыба собора, шпалеры полков, великое стечение царицынского люда — все залито нещадным, исступленно ликующим солнечным светом, и кажется, что алое сияние исходит от развернутых полотнищ, что не здесь, на земле, а превыше, во весь небосвод, полыхает, палит огневое надмирное знамя.
