В непроницаемо-холодном предрассветье туманно проступали силуэты, неведомые призраки у тьмы, очерчивались резче и вот уж становились кораблями, впаянными в неоглядную свинцовую ширь. Последним оплотом земного, всей жизни казался дредноут «Генерал Алексеев», вознесший свои мачты над простором, как великанские распятия над водами Всемирного потопа. Железный «Генерал Корнилов» отточенным форштевнем резал волны, как утес. Вытаивали из невидья этажерчатые, похожие на сплющенные пагоды, колесные махины пароходов, трехтрубные эсминцы, ледоколы, тральщики, буксиры, протяжные, как пристани, «елпидифоры».
В Стрелецкой, Карантинной, Южной бухте застыли они, как плавучие жертвенные алтари, распустили по небу дымы погребальных костров: вся тоска безысходного гона, вся звериная цепкость надежд, и проклятия все, и молитвы — в трубу, в безучастно-слепую, мертво-серую высь.
Ветер воет, тот ветер, который угоняет воду из заливов, осушая их за ночь, за час, проходимыми делая плавни, болота, а завтра пригоняет ее вспять, а может и не завтра, может слишком поздно — это как судит Бог, помогая тебе ли, твоему ли врагу… и если осушает вдруг Сиваш, то значит, отвернулся от тебя, давая и безбожникам прорваться к тебе в тыл за узким перешейком. А может быть, всесильна — рабочая, мужичья вся Россия, идущая, как этот океан, с нечеловеческим упорством, с бесконечным терпением.
Над выстуженной небывалыми морозами землей, обглоданной, как кость, сухой, как прах, воистину последней, обрывающейся в море, — взывания к неведомым богам: «Юшунь! Юшунь! Юшунь!.. Чонгар! Чонгар! Чонгар!.. Штаб корпуса! Штаб корпуса! Барбовичу — к Юшуньским дефиле!» Неистово садили орудия красноармейских батарей, ознобно дрожала земля, и струйки песка, прорываясь меж бревен наката, отвесно лились на склоненные головы блиндажных затворников, будто само осумасшедшевшее время, забранное в горлышко песочных часов, спешило засыпать и похоронить их как можно скорее.
Держала Перекоп Ударная Корниловская, а на Литовском полуострове, правее выдающемся в Сиваш, кубанцы генерала Фостикова бессонно сторожили красных, во все глаза смотрели на залив, располосованный прожекторными лезвиями, подслепо таявшими в непроглядной черноте, допускали возможность прорыва, но все же верили в Гнилое море, в его неодолимость в это время года, в предвечный промысел Господень. Они пошли — по осушенному ветрами Сивашу, в тыл Турецкому валу — три красные стрелковые дивизии, остервеняя себя близостью последнего, решительного боя, и ветер, словно спохватившись, погнал из моря воду вспять, но шли и вперерез свинцовому накату — безбожники, не люди, свершающие чудо хождения по водам. Месили дно залива, безбрежную прожорливую хлябь, глотающую ноги по колено и с каждым вязким шагом глубинеющую. Не сбили — смыли горстку кубанцев с полуострова и с упорством земли, налегающей на гробовую доску, повалили, посыпались в тыл Ударной Корниловской, сбивая и пошедших им навстречу от Армянска поблескивающих стеклами пенсне малиновых дроздовцев, и, отбросив их вспять, до Юшуни, грозили уж замкнуть на Перекопе смертный сдав.
Последний резерв Правителя Юга России — Сводный корпус Барбовича: и кони, и всадники самых высоких кровей, естественным отбором сеянные офицеры, цвет трех казачьих войск, прошедших все походы от Царицына до Таврии, — наметом пошел на Юшунь, врубился в заскорузлые от грязи две красные стрелковые дивизии, стоптал, расчленил и уже поворачивал правым плечом в тыл 6-й красной армии, наступающей от Перекопа.
Но вот во всю ширь дефиле меж озером Красным и озером Старым, в дымящемся холодном сиянии зари, как будто из самой земли, из древнего исчезнувшего моря, из воспламенившейся тверди небесной возникла еще одна, новая сила, уже не ползучая, нет, — клокочущий вал конских мускулов и алых знамен, на фоне солнца черных, как углистые хлопья, несомые ветром с пожарища. И мертвой студью обварило все штабные головы в блиндажах и вагонах, обморозив хрипящие телефонные трубки: «Леденев, Леденев!» Зачеркнутый, расстрелянный, закопанный без имени — и вот опять идущий, как последнее Господне наказание. У него это запросто — воскресать каждый год ближе к осени.
Второй своей Конной ордой он занял такую позицию, что корпусу Барбовича из этого бутылочного горлышка деваться было уже некуда. Евгений Извеков попал во второй эшелон казаков — сбежал из поезда правителя в Джанкое. Он знал о леденевском вентере и видел леденевскую тачанку, но в этом узком дефиле, казалось, не было ни времени, ни места ни для какого расхождения по флангам — и так остервенело-слитно, в добела раскаленном отрешении ото всего, что роднило их с жизнью, катились казаки и офицеры, что на миг совершенно поверил: «все едино прорвем и сомнем».
