И вот за последние триста саженей, когда опущенная книзу для «затека» правая рука переполнилась кровью — рубить, леденевская лава расхлынулась — не двумя рукавами, а вроссыпь, поврозь, перестав быть одним веществом, телом, плазмой… Так верно — целыми пластами, пузырями и малыми трепещущими спутниками — разлетается ртуть из разбитой бутыли. Сначала через десять, через пять голов в строю и вот уже через одну вдруг стали сдерживать коней и отворачивать, растекаться по флангам отдельные всадники, как будто и впрямь каждый дрогнув — из оказавшейся сильнее жажды жить, единоличным произволом требухи. Косяки хаотично сшибались и мелись в инстинктивном порыве назад — в непролазь камышей, в топь озер… Что и этот порыв — сочиненная музыка, что и эту летучую ртуть Леденев соберет воедино, не поверил никто.
Обнажившаяся из-под тысяч копыт столбовая дорога — пустыня заглотила казачьи полки… и тотчас, как с обрыва, стали падать передние ряды. Забирая предельную скорость, уже не в силах задержаться, осадить, на них наскакивали задние — как грешники в геенну, в железный перемалывающий хохот, на триста махновских тачанок. Они наметом шли за леденевской лавой и вдруг, словно втянутые в смерчевую воронку своими же надрессированными упряжными лошадями, как одна, развернулись и встали колесо в колесо.
Огонь их пулеметов был так страшен, что будто бы сама действительность распалась на мельчайшие частицы. В неистово взбиваемой, клубящейся пыли, подкошенные, рушились ни в чем не виноватые и верные одной своей природе кони, валунами сминая своих седоков… саженными волнами прокатывались судороги… закипала, летела кровавая пена, занося умирающих лошадей и людей, как запорхавший хлопьями по-над землею красный снег.
А из топких озер, из сплошных камышей, как высшее творение алхимика, потоками ртути хлестали
От корпуса остался выстеленный трупами, ископыченный шлях, тянувшийся на много верст по дефиле в глубь полуострова, словно гигантская кошма из мертвых рыб, коряг и водорослей в полосе прибоя, как бесконечная кривая смерти.
Как он сам уцелел, Евгений не знал. Даже конь под ним не был убит. Он с радостью бы дал вот этой красной лаве погасить свою жизнь одним из тысяч бешеных копыт, словно почтовым штемпелем давно уж выцветшую марку несуществующей державы. Он почти уж не чувствовал разницы между «жив» и «убит» — наверное, с той самой последней своей встречи с Леденевым, бессмертным, как сам сбожеволивший русский народ. Он и со всей окостенелой ненавистью к этому народу, не умом, а как чувствуют люди приближение старости догадался, что смертью своей ничего не изменит, что жертвовать собою так же бесполезно, как и дорожить. Он принял бы любую участь в этом дефиле, где уцелеть было случайностью, но, верно, был исчерпан отмеренный ему на две войны запас железа и свинца. И, непрошено целый, не упавший на землю с конем, он забрал правый повод и послал коня вскачь.
С тремя десятками таких же, отбившихся от смертной повали счастливцев — по преимуществу мальчишек в мундирах Лейб-гвардейского казачьего полка — уходил из облавной дуги. Пластаясь в бешеном намете, летели следом леденевцы, рвали у беглецов землю из-под копыт — на себя. И долго еще охала от настигающего скока красной конницы последняя их русская земля, сухая, как порох, который уже подпалили. Из глаз мальчишек выжимались слезы. Иные привставали с пыточным оскалом последнего превозмогания себя, своей животной правды, жажды жить — и хлопали по шляху одиночные револьверные выстрелы самоубийц. Рука Евгения сама сползала по нашейному шнуру к болтавшемуся у колена револьверу и дважды стискивала рукоять, но почему-то разжималась. Не то он хотел покончить с собою у самой воды, не то… он теперь не один.
Так и достиг Джанкоя. Сплошной дегтярно-огненной стеной горели эшелоны на путях. Бронепоезда главнокомандующего след простыл. Составы, составы, составы… руины штабелей, завалы ящиков, исполинских тюков. Еще садили корабельные орудия возвратно-поступательно упорствующих бронепоездов, прикрывающих общий отход, еще сотрясали под новой владычицей — Красной армией — землю, а вдоль по шляху бесконечно и бессчетно — занесенные пылью, как серым вулканическим пеплом, орудия, повозки, передки, заглохшие авто, грузовики, линейки лазаретов, заваленные ранеными, как телеги старьевщиков покойницким облезлым барахлом.
