— Это дело такое. Если я буду всех развозить, кто куда пожелает, то домой никогда не вернусь. Пойди, постой у той вон дороги, кто-нибудь да поедет.
— Я же говорю, что без толку простояла часа четыре. — Помолчала и добавила: — До туда только четырнадцать километров.
Она всхлипнула — и сейчас походила на девочку. «А красивая все же», — опять подумал Яков и неожиданно сказал:
— Ладно, залазь.
Когда они выехали за село и погнали в сторону Антипино по отвратительной проселочной дороге, на которой не было видно следов машин, а только — телег, Яков сказал:
— До тудов, между прочим, восемнадцать километров… — И спросил: — Звать как?
Ее звали Любой. Весной ей минул двадцать один год. Она заведовала сельской библиотекой. Любин отец давно умер, мать работала в колхозе и жила в своем доме совсем одна. К Любе не едет, дом не хочет бросать.
Дорога безлюдна. Грустное жнивье, перелески, копны сена, сороки на березах. Яков мурлычет себе под нос: будучи в хорошем настроении, он всегда что-нибудь мурлычет.
— Я тоже люблю петь песни, — сказала она.
— Ну, песня у меня только одна: Люба, Любушка, Любушка-голубушка…
— Веселитесь?
— Шоферу в наших местах иначе нельзя. Видали, как трясет да качает? Как в преисподней. Если не петь и не смеяться, смертная тоска берет и начинаешь подвывать наподобие волка.
Он шутил, а она не поняла этого и сочувственно вздохнула.
— Есть у меня приятель, тоже шофер. Он всегда мрачнее Ивана Грозного. И чтоб тоску согнать, в каждый рейс по четверти водки берет, веселье нагоняет. А зимой по ведру, зимой, говорит, меньше не получается.
Люба не видела лица шофера, а голос у Якова строгий, деловой, и поверила, но тут же поняв, что он валяет дурака, сердито фыркнула.
Яков покачал головой.
— Не верите? А на дорогах этих всякое случается. На той неделе дамочке одной печенку оторвало.
Он улыбался, поглядывая на нее.
Машина спустилась к речушке и затарахтела по шаткому бревенчатому мостику. Подскакивая на сидении, Люба испуганно прижалась плечом к Якову. Тот обнял ее, сказал:
— Со мной не бойсь!
Он понимал, что она рассердится. Но ему хотелось позлить ее — такой уж у него был характер.
Она отшатнулась, сбрасывая руку со своих плеч, и сказала:
— Не туда положили, на баранку руку положите. Уж лучше бы она сказала что-нибудь другое.
— Хо! Я могу вести машину даже ногами. — Яков засмеялся и погладил локоны девушки.
— Ты что? Ты видать потому и поехал? Как тебе не стыдно? А? Неужели тебе не стыдно?
Лицо ее потемнело, и глаза стали какие-то неприятно холодные. Не трогать бы ее. На него, однако, нашло озорство.
Он прижался к ней плечом. Люба отодвинулась к самой дверце, прошептав: «О, господи!»
Носком ботинка Яков слегка приподнял ее туфель.
— Стой, стой, тебе говорят! — крикнула она и торопливо открыла дверцу кабины: — Я пешком.
— Сдурела? — Он закрыл дверцу кабины и прибавил скорость: — Прыгни-ка, что от тебя останется? И пешком ни к чему. Я не такого сознания человек, чтоб везти да не довезти. Отродясь со мной такого позору не бывало. Так что сиди и держись за меня обеими ручками.
Он подмигнул Любе и, открыв кабину, с самым серьезным видом послал воздушный поцелуй двум молодым женщинам, ехавшим на телеге, чему те страшно удивились.
— На той неделе мой корешок Васька вез одну также вот. Машинешка у него вовсе старая, и дверцы не закрываются. Боялся Васька, чтоб девка из кабины не выпала, при тряске-то это как дважды два получится, и начал он ее рукой поддерживать. А она не поняла того, дура, да и прыг со всего ходу на землю. Растяжение костей получилось. Теперь у нее правая нога на полметра длиннее левой ноги. Представляешь?
Люба будто не слышала.
— А зимой у меня одна из машины прыгнула. На Варваринских болотах дело было. Пока лежала да приходила в себя, волки ей нос отгрызли. А какая красотка была!
Люба закрыла уши платком — «я не слушаю».
По дороге ехал человек в ходке.
— Я выйду, — сказала она. — Это знакомый, он меня довезет.
Яков делал вид, будто хочет остановить машину, но не может.
— Тормоза отказали, окаянная сила, теперь так и будем ездить, покудова горючее есть.
На окраине Антипино, немноголюдной деревеньки, все дома которой, как часто бывает в Сибири, располагались на одной-единственной длинной улице, Яков увидел старуху с ведрами и остановил машину.
— Никак ты, тетка Дуня?
— Кто таков? — старуха прищурилась, разглядывая. — Батюшки, ты Яков?!
— Я, — засиял шофер.
— Опять к нам, варнак пучеглазый?
— Опять.
— Заходи ко мне. Бражкой попотчую. Уж я так благодарила тогда тебя, так уж благодарила. По делам к нам тут?
— Женюсь, тетка Дуня. Вот невесту везу.
До Любы не сразу дошел смысл его фраз, а когда она, почернев от злости, вскочила, чтобы выйти из машины, Яков уже погнал грузовик, крича на ходу:
— Пока, тетка Дуня, навещу тебя уж после медового месяца.
— Вы считаете все это очень умным? — злым шепотом спросила она и подумала: «Чему радуется глупая старуха?»
