А, впрочем, не все ли равно, что будет она думать о нем. Мало ли девок встречаешь по дорогам?
Эти мысли, однако, не утешили Якова, и было у него в тот вечер совсем пакостно на душе.
Тасю Дедову назначили бухгалтером Тархалинского леспромхоза. В отделе кадров сказали ей, что из Тархалы прибыл рабочий Елкин и не сегодня, так завтра должен поехать обратно в леспромхоз.
Тася нашла Елкина в отделе снабжения. Это был приземистый парень с толстым носом и толстыми губами. Он все время улыбался. Улыбка его была недоброй. Тасе всякий раз казалось, что Елкин хочет выпалить что-то ехидное.
В прошлом году приезжал он в контору и почему-то все время обращался только к Тасе. Она забыла фамилию, но лицо и улыбка его сразу вспомнились ей.
Лучше бы, конечно, ехать одной, но не так-то просто добраться до Тархалинского леспромхоза: дороги размыло, а навигация еще не открылась, говорят, в низовьях Оби лед стоит.
Был конец апреля. Где-то на юге уже цвели цветы, а здесь дул студеный пронизывающий ветер, в чащобах и оврагах еще лежал снег, по ночам дороги покрывались игольчато-острой ледяной коркой, и было сумрачно вокруг, неуютно.
До леспромхоза триста двадцать километров, по масштабам сибирским не очень-то большое расстояние.
Они устроились на попутном грузовике: Тася сидела в кабине, а Елкин наверху возле высокого тяжелого ящика, который все время передвигался по кузову, угрожающе погромыхивая.
На втором десятке километров у Таси уже болела голова, и каждый толчок грузовика режущей болью отдавался в мозгу, от запаха бензина мутило и было страшно подумать, как протянет она оставшиеся триста километров. Вся история с переездом казалась ей теперь глупой. Шофер, мужчина с грубым лицом, был мрачен, как черт, и молчал, как немой. А Елкину там, наверху, наверное, совсем худо. Ишь, как отплясывает, постукивает сапожищами-то. Замерз. И она страшно удивилась, услышав, что он поет.
Они выехали перед рассветом и ехали все утро, весь день, сделав лишь одну остановку, чтобы тут же в машине поесть всухомятку.
В сумерки в низине, затопленной водами, машина застряла. За дорогу она много раз застревала, но ее удавалось вытаскивать. А сейчас села намертво, накренившись, как подбитая.
Часа через два мокрые, грязные, обессиленные, шли они по дороге, оставив машину в воде. Тасе казалось, что земля качается, и мучительно хотелось сесть. Блекло-серые цвета ранней северной весны утомляли и раздражали ее. И еще какое-то непонятное чувство овладело Тасей: как будто бы слилась она с этой страшной дорогой и не только ногами, а всем существом своим ощущает, где дорога тверда — танки пройдут, где покрыта скользкой жижей — тоже крепкая земля, а где сверху твердовата вроде бы, однако настораживайся — под тобой трясина.
— Вас Тасей звать? — спросил Елкин. — Мою бабку тоже Таисьей звали. Что-то кислое напоминает.
— Кто напоминает?
— Имя ваше — Тася.
— Глупости.
Елкин подшучивал, и это не нравилось Тасе. Она любила людей серьезных и саму себя тоже держала в строгости.
Пока она отдыхала и просушивала одежду в деревенской избе, Елкин с шофером сходили к председателю колхоза, и из деревни поехал трактор вытаскивать грузовик.
Ужинали в чайной. То был простой деревенский дом с сенями, маленькими оконцами и высоким порогом. Пол скользкий, жара, как в тропиках, и острый запах кислых щей. За столиками сидело человек пять-шесть.
— Все пухнешь, Марья, — сказал Елкин толстозадой, краснощекой буфетчице. — Королевская жизнь у тебя, ядрена твоя палка. В тепле, на дармовом хлебе и работенки почти никакой. Он причмокнул от удовольствия.
— Эх ты, сатана несчастная! — ответила буфетчица. Голос грубый, сердитый, а сама улыбается. — Я ишо за прошлогодние насмешки твои с тобой не рассчиталась.
— Так это же не насмешки. Это же натуральный факт, что ты каждый год по пуду прибываешь.
— А ты чё вешал, поднимал меня?
— Поднимешь тебя. Раз поднимешь, второй раз поясницу не разогнешь.
— Не язык у тебя, а помело.
— И не даром, я тебе скажу…
— Скажи. Договаривай давай.
— Не даром ты, Марья, трех мужьев уморила.
— Что? — у буфетчицы задергалась левая подглазница. — Каких это трех мужьев ты мне приплетаешь? Ты откудов взял этих трех мужьев?
Посмеиваясь и покачиваясь, будто пьяный, Елкин прошел к окну и сказал девушке, сидевшей за столом:
— Не чавкай, некультурно.
— Пошел-ка ты знаешь куда? — девушка опасливо отодвинулась в сторону.
Тася всем своим видом старалась показать, что с Елкиным знакома только официально.
Елкин принес бутылку вина и, стакан за стаканом выпив его, крикнул буфетчице:
— У меня все челюсти свело от твоей кислятины. Несерьезный ты человек, Марья. Серьезные люди спиртом и водкой торгуют.
— Мели Емеля — твоя неделя, — отозвалась буфетчица.
— А языкастый же, прыткий же ты, — сказал длинный и гибкий, как лоза, парень, проходя мимо Елкина.
— Прыткость она, милок, в каждом нормальном человеке есть. И только в дохлятинах прыткости нет.
Парень остановился, проговорил:
— Так, так. Ну, а еще чего скажешь?
— Скажу, что ты молодец. Если ты не молодец, то и свинья не красавица.
— А ну выйдем на улицу, поговорим.
