– Гаудин — сплошная меланхолическая загадка, — сказала Мара. — Меланхоличность касается облика, а загадочность — ума и характера. Какие ходы он просчитывает наперед и сколько их, угадать невозможно. Сейчас мы выполняем задание. Я не сомневаюсь, что игра затеяна всерьез и ставки высоки, — но одновременно наше задание хитрыми ходами, непонятными и неизвестными нам с тобой, связано с достижением и других целей. Нет, я не утверждаю, будто так и есть. Но допустить стоит... Большинство его поручений — с двойным и тройным дном.
– Должность у человека такая... — сказал Сварог задумчиво.
И направился на террасу — подышать прохладным ночным воздухом на сон грядущий. Окрест стояла тишина, только через два дома отсюда на гребне крыши раздавалось звяканье виолона и явственно долетало меланхолическое пение:
У трубы виднелась темная фигура, сидевшая верхом на коньке, как на лошади.
– Твой-то опять надрывается, — лениво сказал Сварог бесшумно появившейся рядом Маре.
– Я вот в него сейчас чем-нибудь попаду...— безжалостно заявила сподвижница.
Сварог фыркнул. Обитавший неподалеку юный уличный певец, сосед лишенного наследства восемнадцатого герцога Номера, положил глаз на Мару (отчего-то очаровавшую его даже в своем новом облике, не столь уж и прекрасном) и регулярно угощал серенадами.
– Сейчас я его...
– Отставить, — сказал Сварог. — Традиция такая, терпеть нужно...
– И так тошно, а тут еще тоску наводит...
– Помолчи-ка, — сказал Сварог, насторожившись. — Видишь?
– Что?
– Вон, левее, прямо над мостом...
– Ничего там нет, — уверенно сказала Мара.
Сварог протер глаза, поморщился:
– Ну как же нет? Что-то вроде орла.
– Ничего я там не вижу.
Сварог не настаивал. Однако был уверен, что ему нисколечко не почудилось: над городом, очень низко, кружили уже три огромных черных птицы, почти не шевеливших крыльями, подобно парящим орлам, временами заслоняли далекие огни домов, уличные фонари. И летали они, не выбираясь за пределы оцепленной зоны...
– Нет там ничего, — пожала плечами Мара. — Пошли спать, а?
– Пошли, — сказал он решительно.
И подумал: нет, пора отсюда убираться, такие собаки и такие птицы ничего хорошего не сулят...
Харчевня именовалась без особых претензий — «Кошка и кастрюля». Кошек, помимо той, что на вывеске, обнаружилось целых три — зажравшихся до того, что они дремали под столами, брезгливо игнорируя брошенные им в приступе пьяной любви к животным мясные останки.
Мара легонько придавила одной хвост носком башмака, но та открыла один глаз, лениво вытянула хвост из-под подошвы и вновь задремала.
– Не мучай животное, — мельком заметил Сварог без особой укоризны.
– Настоящая кошка должна быть зверем. — Мара нацелилась на кошачий хвост уже каблуком. — А эта...
– Если она заорет, привлечешь к нам внимание.
Вот это моментально подействовало, и Мара унялась. Сварог глянул на распахнутую дверь — отец Калеб все не появлялся, а пора бы... Ввалилась компания, еще с порога заоравшая, что вина им нужно много, а вот закуска вовсе и не обязательна. Судя по гильдейским бляхам, явились речники топить в чарке горе — «Кошка и кастрюля» располагалась неподалеку от одного из портов, и попавшие в кольцо блокады речные суда обязаны были встать на мертвый якорь, а паромы — прервать сообщение меж берегами. По этой причине речной народ пил с утра до вечера, но в обличении властей не поднимался выше Речного департамента, августейшую особу не затрагивая, — в любом порту хватало шпиков.
Сварог думал о своем — пытался понять, почему их с Марой бросили. Какие бы там сложные интриги ни плелись среди правящей верхушки, они не объясняли бездействия и деликатности Гаудина, столь несвойственных начальнику тайной полиции, особенно в столь серьезном деле. Гаудин уже должен был знать о призраке, подменившем принцессу. Мог бы и направить связного, мог бы помочь. Противники Гаудина были владетельными особами, но их люди оставались шпионами-любителями, а у Гаудина имелась в руках Контора. Как показывает исторический опыт, Контора побивает в три хода дилетантов любого ранга...
