Люди расходились с тягостным чувством. В таких случаях кажется, что цель никогда не была столь далекою. Теперь все зависело от конструктора: он мог махнуть рукой, взяться за другую работу, а мог впрячься в доводку.
Аркадий Дмитриевич выбрал последнее.
Двигатель удался на славу. Эксперты отмечали простоту управления, большой срок службы и чудесную способность мотора работать на любом бензине.
Свое «за» сказали и заводские технологи. Их радовала простота оригинальных конструктивных решений. Стосильный мотор был на редкость прочным, хотя отличался компактностью и весил всего полтораста килограммов. Впервые в мировой практике в схеме двигателя была применена алюминиевая головка, которая на резьбе навертывалась на стальную гильзу. Ни один иностранный мотор не имел такой конструкции.
Конкурс между тем продолжался. Наступил день государственных стендовых испытаний. К нему пришли только два мотора: М-11 Швецова и М-12 Бриллинга, Микулина и Стечкина. Они сдавали экзамен одновременно.
Все шло хорошо, но вдруг — авария: у М-12 сломался коленчатый вал, мотор вышел из строя. Проверили расчеты конструктора — ошибки найти не удалось. Предположили, что всему виной случай: пола лея, мол, дефектный вал, такое бывает. Но когда запустили еще один подобный двигатель, то и он вышел из строя по той же причине. Это уже не могло быть случайностью.
Пока комиссия сокрушенно вздыхала, гонка М-11 продолжалась. Мотор Швецова успешно выдержал испытания, он оказался лучшим. Ему суждено было стать первым отечественным серийным авиадвигателем.
А в практике Швецова это был первый двигатель воздушного охлаждения.
Тогда Аркадий Дмитриевич еще не думал, что моторы такого рода станут делом всей его жизни. Не предполагал он и того, что ему доведется быть основоположником большой и плодотворной конструкторской школы.
Но все произошло именно так.
Со всеми вопросами — к Швецову.
Со всеми сомнениями — к Швецову.
И того, и другого — хоть отбавляй, особенно когда идет работа над новым двигателем. Заместителей у главного конструктора все еще нет, поэтому он един во всех лицах.
Решив посвятить шефа в свои расчеты, Петр Тихонов захватил нужные бумаги и пошел к Аркадию Дмитриевичу. В КБ не заведено церемоний, нет определенных дней или часов приема: раз конструктор идет к главному, значит так нужно.
Швецов встретил приветливо, подал руку, предложил сесть.
Едва завязался разговор, в кабинет решительно вошли главный контролер, диспетчер и начальник одного из цехов. Они выложили четыре кулачковые шайбы и, перебивая друг друга, стали горячо спорить. Оказалось, что эти шайбы сделаны с отклонением, хотя и не претерпели изменений по профилю. Поскольку контроль их задержал, производственникам потребовалось разрешение главного конструктора.
— Четыре шайбы — это всего четыре мотора, не четыреста. Надо пропустить, — осторожно нажимал начальник цеха.
Диспетчер, чувствовалось, на его стороне.
Швецов улыбнулся Тихонову и развел руками: нельзя, мол, задерживать производство. И тут же резко повернулся к начальнику цеха:
— Нет, не пойдет! Ни сегодня, ни в другой раз.
По тону, каким это было сказано, стало ясно: спорить бессмысленно. Диспетчер собрал шайбы, все трое покинули кабинет.
Тихонов не удержался, сказал:
— По-моему шайбы, в общем-то, могли пойти. И притом всего четыре…
Аркадий Дмитриевич посмотрел на него строго, но тут же смягчился.
— Молоды вы еще, Петр Антонович, недостаточно знаете производство. Ошибки могут быть у каждого, и я сторонник того, чтобы их не смаковать, а исправлять. Но когда люди защищают свои ошибки — это другое дело. Стоило, пропустить четыре шайбы, они расценили бы это как право на скидку. Через неделю у моего стола очередь выстроится за такими разрешениями. И вообще, что значит «небольшие отклонения»? Это значит, что четыре двигателя должны иметь особую документацию, четыре двигателя должны иметь особую регулировку, и летчики, которым придется с ними иметь дело, должны всегда помнить нечто такое, чем не следует загружать память. Вот поэтому я и не разрешил. Ни в коем случае нельзя ослаблять производственную дисциплину. Сегодня я отказал и, уверяю вас, больше таких просьб не будет. Ну-с, а теперь посмотрим ваши расчеты…
Расчет у Тихонова явно не клеился, уводил в сторону. То, что получалось в итоге, опровергало исходные данные. Обступившие его цифры вдруг перестали быть податливыми и глядели загадочно, словно втихомолку изменили свой смысл и значение.
Десятки пересчетов не внесли ясности. Нараставшее раздражение вымотало силы, сделало невыносимым все вокруг. Слабо мелькнула надежда, что ошибка произошла не у него, в расчетном, а значительно раньше, быть может, даже у главного конструктора. Постепенно это перерастало в уверенность, и уже не хотелось думать о том, что в его, Тихонова, силах исправить положение.
С таким настроением он и предстал перед Швецовым.
Аркадий Дмитриевич разложил перед собою расчет, спросил как бы между прочим:
— Значит, не клеится?
