Сразу после суда Мозгалевского повезли в Матросскую Тишину. Его, молчаливого и раздавленного, боявшегося думать и вспоминать, подвели к автозаку, куда уже загрузили всех судебных арестантов.
– Куда его? – спросил сержант старшего по званию.
– Закрывай во второй бокс, – скомандовал лейтенант.
– Думаете, стоит? – неуверенно переспросил конвойный.
– А чего нет-то? Пусть потрещат, твари.
Автозак КамАЗа был разбит на две секции с отдельными дверьми. Первый «рукав» оказался забит под завязку. Второй почудился Мозгалевскому пустым, однако в самой глубине в полной темноте он вдруг услышал учащенное дыхание. Владимир больше всего боялся оставаться в одиночестве со своими мыслями, поэтому тут же направился к соседу по несчастью.
– Добрый вечер, – тихо пробормотал пассажир и протянул руку.
– И тебе, – хмуро ответил Мозгалевский, слегка, словно брезгуя, коснувшись чужой ладони.
– Меня зовут Олег.
– Владимир. Есть сигареты?
– Не курю. Сие есть грех, – размеренно изрек попутчик.
В затравленных зайчиках, скакавших по клетке от уличных фонарей, Мозгалевский смог разглядеть лысый череп и круглую физиономию, изрытую бугристыми скулами, находившимися в постоянном эмоциональном движении. Казалось, лицо было устроено так, что каждый его мускул отвечал за всякую мысль, проносившуюся в голове заключенного. Олег был явно смущен, но не от страха, а от непонятной робости.
– За что здесь? – кинул Мозгалевский.
– За детишек своих родных страдаю, – вымученной, но светлой улыбкой ответил Олег.
– За детишек – это правильно, – поддержал Мозгалевский. – Убил кого?
– Их, родненьких, и убил. Люблю их сильно. Семеро у меня их. Старшенькому восемь лет, а младшенький сыночек даже и не родился.
– Что ты сделал? – Мозгалевский почувствовал, что он снова сползает в пучину бреда.
– Убил всех деток своих и детенка неродившегося вместе с мамой его, женой моей. А потом и маму свою… – грустно улыбнулся Олег.
– За…за… зачем? – судорога омерзения свела лицо Мозгалевского.
– Как же? Чтобы всегда всем вместе быть… скоро. Они же всех деток у меня хотели забрать.
– Кто? – Мозгалевский опять стал задыхаться, образ беременной Алены снова явился перед глазами.
– Они! Пиндосы проклятые, менты-ювенальщики. Это «пятая колонна», они все против Путина, против России. Отдали бы детишек моих за границу на органы. А у меня, кроме них, жены и мамы, никого больше нет. А после второго пришествия Христа мы все воскреснем и снова будем вместе.
– Долго ждать придется, – Мозгалевский сжался от внутреннего холода.
– Оно грядет! Оно близко! – фанатично выпалил Олег.
– Веришь? – обреченно уставился в него Владимир.
– Конечно! Я же адвентист. Только верующие спасутся. Я очень скучаю по ним, по своим малышам, – хихикнул сквозь слезу сектант.
– А чего себя не замочил?
– Самоубийство – грех смертный, и нет за него прощения, – богобоязненно вздрогнул Олег.
Следствие, посчитав Мозгалевского человеком непростым и в какой-то степени влиятельным, определило узником в «Кремлевский централ» – федеральную тюрьму номер один, где своей репрессивной участи мужественно и наоборот дожидались вчерашние российские небожители – чиновники, банкиры, олигархи, решальщики, лидеры мафиозных кланов.
Мозгалевского подробно осмотрел тюремный доктор на наличие вшей, чесотки и венерических поражений кожных покровов, после чего три молчаливых товарища в заношенном камуфляже проводили его в 501-ю камеру.
Четырехместные тюремные апартаменты напоминали комнату в хостеле. Свежий ремонт, две пары шконок, из которых вакантной оставалась только верхняя у окна. Постояльцы всеми силами пытались придать вынужденному жилищу уюта искусственной радости. На столе, приделанном к левой стене, стояла цветастая пластиковая посуда, а нары заправлены в яркое шелковое белье.
Три интеллигентных лица, обремененные философической грустью, с любопытством, подернутым легкой опаской, взирали на вновь прибывшего.
Мозгалевский, быстро оценив новых соседей, почувствовал себя полным хозяином положения. В седовласом поджаром господине с открытым приятным лицом Владимир узнал бывшего главу сибирской губернии, арестованного год назад. По сравнению с телесюжетами, он заметно постарел и исхудал, что являлось скорее следствием расшатанных нервов, чем телесных недугов и возрастных изменений. Он некрасиво сутулился, вжимая голову в плечи, постоянно напрягал скулы и прищуривал взгляд, что можно было ошибочно принять за признаки дерзкого нрава, однако являлось результатом подсевшего зрения.
– Георгий, – с легким подобострастием представился губернатор, подсознательно учуяв в новом сокамернике хозяйский нрав.
– Жора, ты, когда губернатором был, наверное, так только проституткам представлялся. Георгий! – заржал с верхних нар другой обитатель камеры.
– Да ну тебя! Шутишь все, – необидчиво отмахнулся чиновник.
